Отец Арсений
Исказилось лицо Сазикова, задрожал весь и с ненавистью прошептал: Пришибу, поп, все равно пришибу. Знаешь много, только понять не могу откуда?
Отец Арсений повернулся и пошел, повторяя про себя: Господи! Помилуй мя грешного. Время шло, работы надо было сделать много, и, совершая ее, читал о. Арсений акафисты, правила про себя, по памяти, вечерню, утреню, иерейское правило.
Второй больной был из репрессированных, стал постепенно поправляться. История его была самая обыкновенная, таких историй в лагере были тысячи, все одна на другую похожие.
Революцию Октябрьскую делал, член партии с семнадцатого года, Ленина знал, армией командовал в 1920г., в ЧК занимал большой пост, приговоры тройки утверждал, а последнее время в НКВД работал членом коллегии, но теперь его послали умирать в лагерь особого назначения.
В бараке репрессированные разные были, одни за глупое слово умирали, большинство попало по ложным доносам, другие за веру, третьих идейных коммунистов кому-то надо было убрать, так как стояли поперек дороги.
Всем им, сюда попавшим, необходимо было рано или поздно умереть в особом. Всем!
Был идейным и Авсеенков Александр Павлович. Как фамилию эту назвали, сразу вспомнил о. Арсений этого человека. Часто упоминалась эта фамилия в газетах, да и приговор о. Арсению утверждал Александр Павлович.
Когда постановление тройки о расстреле о. Арсения за контрреволюционную деятельность и о замене расстрела пятнадцатью годами лагеря особого режима зачитывали, фамилия эта запомнилась.Авсеенков был уже в летах, с виду лет около сорока-пятидесяти, но лагерная жизнь наложила на него тяжелый отпечаток, в лагере ему было труднее многих.Голод, изнурительная работа, избиения, постоянная близость смерти бледнели перед сознанием, что вчера еще он сам посылал сюда людей и искренно верил тогда, подписывая приговоры, на основании решения тройки, что посланные в лагерь люди или приговоренные к расстрелу были действительно враги народа.Попав в лагерь и соприкоснувшись с заключенными, отчетливо понял и осознал, что совершал дело страшное, чудовищное, послав на смерть десятки и сотни тысяч невинных людей.Не видя с высоты своей должности истинного положения вещей и событий, утерял правду, верил протоколам допросов, льстивым словам подчиненных, сухим директивам, а связь с живыми людьми и жизнью утерял.Мучился безмерно, переживал, но ничего решить для себя Авсеенков не мог. Сознание духовной опустошенности и ущербности сжигало его. Был молчалив, добр, делился с людьми последним, уголовников и начальства не боялся.В гневе был страшен, но головы не терял, за обижаемых вступался, за что и попадал часто в карцер.Привязался Авсеенков к о. Арсению, полюбил его за доброту и отзывчивость. Бывало, часто говорил о. Арсению:Душа-человек Вы, о. Арсений (в бараке большинство заключенных звало о. Арсения отец Арсений), вижу это, но коммунист я, а Вы служитель культа, священник. Взгляды у нас разные. По идее я должен бороться с Вами, так сказать, идеологически.Отец Арсений улыбнется и скажет:Э! Батенька! Чего захотели, бороться. Вот боролись, боролись, а лагерь-то Вас с Вашей идеологией взял да и поглотил, а моя вера Христова и там, на воле, была и здесь со мною. Бог всюду один и всем людям помогает. Верю, что и Вам поможет!А как-то раз сказал: Мы с Вами, Александр Павлович, старые знакомые. Господь нас давно вместе свел и встречу нам в лагере уготовил.Ну! Уж это Вы, о. Арсений, что-то путаете. Откуда я мог Вас знать?Знали, Александр Павлович. В 1933 году, когда дела церковные круто решались, брата нашего верующих сотнями тысяч высылали, церквей видимо-невидимо позакрывали, так я тогда по Вашему ведомству первый раз проходил. Кого, куда?