Евергетин
Тот, Кто превыше понимания всего постижимого, предвечный и существенный Ум, постижим не разумом, но верой — из умопостигаемых сущностей (νοούμενα). Будучи Сам благоначальным и по природе благодетельным, Он сотворил вселенную из ничего и ничем, преисполнил ее Словом, совершил животворящим Духом и пожелал, дабы она подчинялась определенным правилам и установлениям.
И высшими, нематериальными (уоεφαί) сущностями Он правит по неким надмирным законам, согласно которым они движутся в божественной гармонии и соразмерности: те, что пребывают вверху, наслаждаются доступным им озарением, тогда как низшие, в свою очередь, принимают свет от высших. А в тела, которые находятся в этом материальном мире, он заложил некие существенные силы — их также называют естественными законами. По этим законам и в соответствии с ними они должны двигаться и развиваться, выполняя те действия, которые им положены, дабы и мир мог служить прообразом истины.
В человеке же Он посеял некую разумную и самостоятельную способность к суждению и в помощь ему придал заповедь, которую все называют законом нравственным. Соответственно с ним и по нему, как по точнейшей мерке, человек должен выправлять себя: всеми силами отстраняться от всякого зла, ибо оно есть отклонение от прямизны нравственного закона, — и стремиться разумом ко всему, что благо и что добродетельно, ибо в нем, в этом благе, и есть цель нравственной философии.
Но что ожидает и что ищет Себе в этом мироздательный Ум? Разве не того, чтобы во всеобщем движении — стройном, соразмерном и по установленным законам — стяжать Свою славу? Ведь любое творение, сколько ни есть в нем преимуществ и недостатков, в такой же мере прославляет или бесчестит своего творца. Потому и сказано где–то в Священном Писании: «Небеса поведают славу Божию». О человеке же оно говорит: «Дабы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного»(Мф 5. 16).
И все остальные твари, за некоторым исключением, повинуясь велению Создателя, остались в положенных им пределах. «Ибо», как сказано, — «предел положи, и не мимоидет»(Ср.Пс.148,6) Своим многозвучным хором неизреченными голосами, сколько кому дано, они славили Бога. А человек, человек — о, как говорить мне об этом без слез! — стал единственным из земных созданий, кто ожесточился против собственного Создателя лишь потому, что получил полную свободу и был прельщен завистью диавола. Он не только уклонился от прямизны заложенного в нем истинного Слова, но и отвергал те нравственные устои, которые давались ему в то или иное время. Он полностью забыл о добродетели и благе, стал родоначальником зла и — увы! — множества гибельных страстей. А тем самым он отверг славу, уготованную ему в Боге, и насмеялся над самим собой.
Божие Единородное Слово и Бог сжалился над этим несчастным падением. В последние дни Он стал Человеком и вновь возродил те нравственные установления, которые были положены прежде. А помимо того, нравственную философию Евангелия Он еще и снабдил правилами более общими и целями более совершенными, чем раньше, — и этим придал ей необычайную красоту. И Он Сам первым исполнил эту философию в Своих деяниях, прославив ими Бога на земле. Тем самым Он передал ее нам, дабы мы следовали по Его стопам и стали делателями всевозможных добродетелей, а впоследствии прославляли ими Творца. Ведь именно так нам бы и удалось обратиться к своей изначальной цели.
Большинству Он заповедал твердо хранить этот нравственный закон и самим стать словно частью его. А тем, кто способен пойти дальше и готов сделать больше, Он позволил все то, на что они поревнуют ради любви к Богу. И скрытым образом Он Сам указал на это. Во–первых, когда говорил о таинственном скопчестве девства: «Кто может вместить, да вместит»(Мф 19.12). А во–вторых, когда упомянул о двух динариях, то есть о Ветхом и о Новом: «Если издержишь что более, я, когда возвращусь, отдам тебе»(Лк 10. 35).
Но вопреки всему этому, вопреки тому, что этика Евангелия призывает к себе всех, некоторые — не знаю, как такое возможно, — занимаются всеми прочими видами философии. Кто–то из них всю свою жизнь тратит на математические или физические науки, а кто–то — на метафизику или общие занятия словесностью. Причем и те, и другие совершенно забывают о философии нравственной, несмотря на то, что она необходима и стоит выше всех прочих. Они исследуют небо, землю и все остальное: как оно сообразно и упорядоченно — а о том, чтобы привести в порядок и украсить чистотою нравов самих себя, думают лишь очень немногие из них. Им, как кажется, неведомо то, что гораздо важнее заботиться о себе чем о чем–либо постороннем, что одно лишь знание при отсутствии дела бессмысленно и есть не что иное, как призрак. А ведь святой Максим говорит: «Подумайте, какая мне польза от философствования обо всем остальном, если мою душу смущают страсти самым недостойным и нефилософским образом. Я, по крайней мере, этой пользы не вижу» Поэтому следует проявить заботу и о нравственной философии, чтобы мы не были ущербны в самом главном.Но оставим их так, как они есть. Те же, напротив, кто предпочел священное учение преподобных отцов и увидел более острым зрением насколько и в чем полезна такого рода философия, те, кто усвоил ее, легко могли бы овладеть и всем остальным. А если к тому же они знали, что этика — ровесник человеческому роду и по своей древности стоит выше всех прочих видов философии, — они полностью пренебрегали всем остальным и посвящали себя лишь ей одной. Они изгоняли себя, по слову Павла, «в пустыни и горы, в пещеры и ущелья земли»(Евр 11. 38). Они обращались к тому, что насущно, — к непрестанному безмолвию. Их целью становилось с точностью обнаружить первоначальные причины страстей и полностью их отсечь. А кроме того, они стремились не только добиться склонности к добродетелям и их относительного познания (ведь этого можно достичь и случайно). Нет, их целью было опытно проникнуться и преисполниться добродетелями, словно второй своей природой, сделать их своими наперсниками и вместе, через многие труды и многолетние подвиги, прийти к старости.Те общие законы Евангелия, о которых сказано было прежде, эти люди приняли как первейшие принципы своей философии и изучали их днем и ночью. А затем из тех добродетелей, что в краткой форме даются в этих законах, они извлекли более частные их случаи. Они прошли через многие искушения, как от людей, так и от бесов. Они были измождены воздержанием тела и другими страданиями, и после множества трудных подвигов они достигли всех добродетелей и овладели их опытным знанием. Тогда–то они внесли важное прибавление к Евангелию — по крайней мере, для тех, кто достаточно смыслит в этом, — и щедро распорядились собственным выбором, не только исполнив заповедь, но и став выше ее.И, конечно, они вернули Владыке Его серебро с прибылью добродетелей и чрез эти добродетели прославили Бога, в чем, как мы уже сказали, и была с самого начала воля Божия. А потом в своих сочинениях, исполненных опытного знания добродетелей, они передали его и нам, как Добрым менялам. И все это — для того, чтобы мы взяли с них пример и тоже подвиглись, насколько хватит сил, к совершенствованию в добродетелях.Я все поясню наиболее доступным примером. Те, кто занимается естественными науками, устанавливают свойства тел при помощи сотен приспособлений, в бесчисленном множестве экспериментов и химических анализов, многолетними и разнообразными опытами. Точно так же и эти люди: в сотнях испытаний и практических опытов, на протяжении долгих лет (а бывало, что одно–единственное слово они исследовали по пятидесяти лет) и, конечно же, водительством просвещающего Духа они открывали глубины нравственной философии. Каждую из добродетелей они очистили от излишеств и недостатков и потому сугубо учат о четырех родах бесстрастия: о послушании, ведущем к совершенству, о смирении, исполненном добродетели, о всепросвещающем рассуждении, о гостеприимстве, приносящем радость, о богоподобном сострадании, о душеспасительном милосердии, о непрестанной молитве, об уничиженном покаянии, о правдивой исповеди, о безупречной совести, о божественной любви и о прочих звеньях златой цепи добродетелей.Помимо того, они рассуждают, какие из этих добродетелей имеют отношение к телу, какие — к душе, а какие — к уму, и каким образом, и насколько; и какие причины способствуют их приобретению, а какие — нет. Поясняют и то, какие страсти общие, а какие — их частные проявления, и, опять же, какие из них относятся к телу, какие — к душе, а какие — к уму, и как от них можно легко избавиться. Коротко говоря, они тщательно разбирают все, что совершенствует человека во Христе. Но самое главное — то, что слова этих блаженных старцев, при всей их бесхитростности и просторечии, настолько действенны и побуждают к действию, что могут убедить едва ли не всех, кому попадут в руки. Многие — и это бывает часто — ведут беседу, приводя множество разных текстов, и никого не могут убедить. А одно лишь слово или поступок этих мудрых Отцов, запавшие в душу, мгновенно убеждали слушателей, заставляли их согласиться. И если у философов цель всех средств этики — убедить словами, то в рассуждениях Отцов, кроме убедительности, явно присутствует и нечто властное, так сказать, добровольное принуждение — оттого, что есть в них самоочевидная достоверность истины. Между прочим, ведь именно это и подтверждает пословица «Коли видишь — бежит юноша, значит, его обманул старец». Так что, если назвать эти рассуждения Отцов своего рода нормами, правилами или незыблемыми принципами нравственной философии, мы нисколько не погрешим против истины.И эту их несравненную для всех пользу понимал Павел, преподобнейший из монахов. Он состоял ктитором святой обители в честь образа Матери Благодетельницы, откуда и стал известен как Павел Евергетидский. Там, в обители, слова Отцов оставались в разрозненном состоянии, и для удобства чтения Павел распределил их по отдельным главам и темам, а затем разделил на четыре книги и свел в единое целое. Для всякого сведущего человека эта книга была желанной и крайне необходимой, но если учесть те труды и расходы, которых стоила ее копия, то мало кому доступной. А люди несведущие, по ее редкости и в силу того, что эта книга никогда не издавалась, даже не знали, что она существует. А посему, как можно догадаться из исхода дела, она ждала того, кто издаст ее ради всеобщей пользы, кто предоставит это чистое и мысленное золото духовным менялам. И таким издателем стал господин Иоаннис Каннас, человек в высшей степени безупречный, богочестивый и благородный, боголюбивой души и христоподражательного нрава, человек с нищелюбивыми устремлениями и свободным разумом, чьи многосторонние достоинства блистательны и видны всем. Вообще, можно было бы сказать, что в его душе, словно сговорившись, вместе обитают все нравственные совершенства.