Святитель Григорий Нисский.-О жизни Моисея – Законодателя, или о совершенстве добродетели-Оглавление-Вступление1-Часть
Приведя слово к концу Моисеевой жизни, хорошо будет доказать, что сие данное нам правило совершенства несомненно. Ибо кто в течении всей жизни достигает большей и большей высоты столь многими восхождениями, тот не сомневался стать еще выше себя самого, так что жизнь его, подобно орлу, во всем, думаю, усматривается надоблачною, превыспреннею, парящею в эфире мысленного восхождения. Родился он, когда Египтянами родиться Еврею вменялось в проступок. Мучитель по закону наказывал родившегося. Но Моисей не подчиняется губительному закону, спасенный сперва родителями, а потом и самими постановившими закон; и кому по закону надлежало стараться об его смерти, те приложили все попечение, не только о жизни его, но и о жизни славной, обучая юношу всякой премудрости. После сего ставит он себя выше человеческой почести, преименитее царского сана, признав более могущественным и царственным, вместо звания царского оруженосца, и вместо царских украшений, иметь право стать на страже добродетели и величаться ее велелепием. Потом спасает соплеменника, низлагает же ударом Египтянина, под которыми в нашем последовательном обозрении разумеем мы врага и друга души. После этого преподавателем высоких уроков делает безмолвие, и просвещает ум светом, воссиявшим из кустов. И тогда прилагает старание и соплеменников сделать участниками в дарованных ему свыше благах. При этом представил сугубое доказательство силы, карательное в разнообразных одна за другою последовавших казнях врагам, и благодетельное соплеменникам. Пешим переводит через море многочисленный народ, не отряд кораблей приготовив для себя, но в Израильтянах для плавания оснастив веру. Немокренною делает для Евреев глубину, а для Египтян море — морем. Воспел и победную песнь, и путеводным был столпом, озаряем небесным огнем, устроял свою трапезу из снеди, подаваемой свыше, утолял жажду камнем, воздевал руки на погибель Амаликитян; и к горе приступает, услышал звук трубы, входит и во мрак, приблизился к Божию естеству, пребывал в горней скинии, придал благолепие священству, устроил скинию, исправил жизнь законами, напоследок, по сказанному, преуспел в войнах. При конце своих преспеяний при помощи священства наказал непотребство: ибо сие дал разуметь гнев Финееса, обнаруженный им против страсти.
В заключение всего этого восходит на гору упокоения, не сходит на дольнюю землю, к которой по обетованию обращал взоры стоявшими долу народ, не вкушает более земной пищи помышлявший о снеди дождимой свыше, но пребывая ввысь на самой вершине горы, как сведущий какой ваятель, преобразив себя в полное изваяние жизни, в заключение произведения со тщательностью прилагает, не конец, но венец делу всему. Ибо что говорит о нем история? «И умер там Моисей, раб Господень, в земле Моавитской, по слову Господню; Моисею было сто двадцать лет, когда он умер; но зрение его не притупилось, и крепость в нем не истощилась» (Втор. 34,5.7).
А из сего научаемся, что за столь многие преспеяния удостаивается тогда этого высокого имени — чтобы называться рабом Божиим, что значит тоже, как и сказать: он стал совершеннее всякого. Ибо никто не возможет служить Богу, разве только тот, кто всех совершеннейшим сделался в мире. У Моисея и конец добродетельной жизни совершился «словом Господним». История называет оный кончиною, кончиною живою, за которою не следует погребение, не насыпают могильного холма, не оказывается потемнения в очах и истления в лице. Итак чему же научаемся сказанным? Один конец иметь в виду в продолжение жизни, — чтобы за соделанное нами в жизни быть названу рабом Божиим. Ибо, когда преодолеешь всех врагов, Египтянина, Амаликитянина, Идумея, Мадианитянина, перейдешь чрез воду, озаришься облаком, усладишься древом, испьешь от камня и вкусишь пищи свыше, чистотою и невинностью положишь путь к восхождению на гору, и быв там, посвящен будешь в Божественное таинство при звуке труб, в неудобозримом мраке приблизишься верою к Богу, там обученный таинствам скинии и изучивший сан священства; когда соделаешься каменосечцем сердца своего, чтобы на скрижалях его Богом могли быть начертаны словеса Божии; когда уничтожишь золотой кумир, то есть, изгладишь из жизни похоть любостяжания: когда столько возвысишься, что соделаешься непреоборимым для Валаамова волхвования (а слыша о волхвовании разумей многоразличную прелесть этой жизни, от которой люди, как бы напоенные из какой-то киркенной чаши, вышедши из собственного своего естества, превращаются в вид бессловесных); когда совершится все это, и прозябнет в тебе жезл священства, не всасывая в себя для прозябания никакой земной влаги, но сам в себе заключая силу плодоношения, и именно принесение в плод ореха, у которого первое, что в нем представляется, горько и твердо, но содержащее в этом сладко и годно в пищу; когда все восстающее против твоего достоинства, приведешь в уничтожение, как Дафана, поглощенного землею, или истребишь огнем, как Корея: тогда приблизишься к концу; концом же называю то, ради чего все делается. Как например: конец земледелия — вкушение плодов; конец постройки дома — обитание в доме; конец торговли — богатство; конец трудов подвижнических — венец: так и конец высокого жития — называться рабом Божиим, под чем разумеется также и то, чтобы не иметь над собою могильной насыпи, то есть, сделать жизнь не влекущею за собой дурных последствий.
Но Писание сказывает другой признак сего рабства, — не потемнение очей и не истление лица. Ибо оку, которое всегда во свете, как отемнеть от тьмы, которой оно чуждается? И кто во всю жизнь преуспевал в нетлении, тот, конечно, не приемлет в себя никакого тления. Ибо кто действительно создан по образу Божию, и не изменил в себе ни одной Божественной черты; тот носит в себе сии признаки, и подобием во всем соответствует первообразу, нетлением, неизменяемостью и отсутствием всякой примеси порока украшая свою душу.
Вот тебе, человек Божий, Кесарий, предлагается краткое сие наше слово о совершенстве жизни добродетельной, изобразившее жизнь великого Моисея, как некий в лицах первообраз красоты, с которого и мы, каждый порознь, подражанием сим упражнениям, можем изображать в себе очертание показанной нам красоты. Что Моисей преуспел в возможном совершенстве, в этом найдется ли для нас какой свидетель, достовернейший Божия слова, которое говорит ему: «и ты приобрел благоволение в очах Моих» (Исх. 33,12). И то, что Самим Богом наименован он другом Божиим, и, что, желая лучше погибнуть со всеми, если Бог и им по благоволению не окажет помилования за все, в чем согрешили, остановил гнев на Израильтян, потому что Бог изменил определение Свое, чтобы не огорчить друга, — и это и все сему подобное служит ясным свидетельством и доказательством того, что жизнь Моисея достигла самого крайнего предела совершенства.
Итак, поскольку вопрос у нас был о том, что такое совершенство в добродетельном житии; а по сказанному совершенство сие найдено: то остается тебе, доблестный, иметь пред очами этот образец, и что усмотрено при высшем взгляде на сказанное исторически, применив это к собственной жизни, стараться о том, чтобы познанным быть от Бога и соделаться другом Божиим. Ибо вот в подлинном смысле совершенство — не раболепно, не по страху наказания удаляться от порочной жизни, и не по надежде наград делать добро, с какими-нибудь условиями и договорами торгуя добродетельною жизнью; но теряя из вида все, даже что по обетованиям соблюдается надежде, одно только почитать для себя страшным — лишиться Божией дружбы, и одно только признавать драгоценным и вожделенным — соделаться Божиим другом, что, по моему рассуждению, и есть совершенство жизни. Но что может быть найдено тобою твоим умом, превознесенным к более велелепному и Божественному, найдется же и многих...; то, без сомнения, будет общею пользою для всех о Христе Иисусе Господе нашем, Которому слава и держава во веки, аминь.