Сочинения
Если же ты станешь упорствовать в преступлении, потеряешь вместе и мужа, и детей». Так все буквально и исполнилось, и быстрая смерть несчастной была признаком, что она запоздала покаянием. Так наказывает Христос осквернителей храма Своего; так предостерегает от дорогих камней и драгоценнейших украшений. Этот рассказ привел я не из желания издеваться над бедствиями, но с целью напомнить, с каким страхом и осмотрительностью должно выполнять торжественно данные Богу обеты.
Священник Илий подвергся гневу Божию за пороки детей своих (см.: 1 Цар. 2–3). Епископом не может быть тот, кто имеет детей невоздержных и непокорных (см.: 1 Тим. 3, 4). И наоборот, о женщине пишется, что она спасется через чадородие, если пребудет в вере и любви и в святости с целомудрием (1 Тим. 2, 15). Если образ жизни детей совершенного возраста и вышедших из–под отцовской власти вменяется родителям, то не тем ли более на ответственности родителей лежит тот возраст их, младенческий и слабый, который, по словам Господа, не знает руки правой и левой, то есть различия между добром и злом? Если ты с заботливостью присматриваешь за дочерью, чтобы не ужалила ее ехидна, — почему не присмотришь с такой же заботливостью, чтобы не поразил ее молот всей земли (Иер. 50, 23), чтобы не пила она из золотой чаши Вавилона, чтобы не выходила вместе с Диной, ища знакомства с дочерьми страны чужой (см.: Быт. 34, 1), не кокетничала ножками, не тащила за собой туники? Яды даются не иначе, как в меду; и пороки обольщают не иначе, как под видом и предлогом добродетели! А каким же образом, спросишь ты, говорится, что дети не отвечают за пороки отцов и отцы за пороки детей, но душа согрешающая, она умрет (Иезек. 18, 20)? Говорится это о тех, которые сами могут понимать вещи, о тех, о которых сказано в Евангелии: Сам в совершенных летах… пусть сам о себе скажет (Ин. 9, 21). А кто еще очень мал и смысл имеет малютки — все доброе и дурное его вменяется родителям, пока не войдет он в лета мудрости и пока Пифагорова буква не приведет его на распутие. Уж не думаешь ли ты, что дети христиан, не получившие крещения, только сами виноваты в грехе, а тем, которые не захотели дать его, и не вменяется это в преступление — не захотели в такое особенно время, когда имеющие принять его и не могли противоречить, между тем как спасение детей приносит пользу и родителям? Принести ли дочь (в дар Богу) или нет, это было в твоей власти (так как положение твое было иное: ты обрекла ее прежде, чем зачала); но как скоро ты посвятила ее, нерадение о ней грозит тебе опасностью. Кто принесет в жертву хромое и изуродованное и запятнанное какой–нибудь нечистотой, тот виновен в святотатстве (см.: Лев. гл. 22), — насколько же большее наказание понесет тот, кто приготовляет к объятиям Царя часть тела своего и чистоту целомудренной души и будет делать это с небрежностью?
Когда же станет она подрастать и, по образу Жениха своего, укрепляться в премудрости, в летах и благодати у Бога и людей, пусть ходит в храм истинного Отца с родителями своими; но из храма пусть не выходит вместе сними. Пусть ищут ее на пути мира между толпами и многолюдством родных и пусть никогда не находят ее нигде, кроме святилища Писаний, — поучающейся у пророков и апостолов о духовных браках. Пусть подражает она Марии, которую Гавриил нашел одинокой в ее спальне и которая потому, быть может, пришла в великий ужас, что увидела мужчину, которых не привыкла видеть. Пусть подражает Той, о которой говорится: Вся слава дщере царевы внутрь (Пс. 44, 14). Пусть и она, уязвленная любовью, говорит о Возлюбленном: Царь ввел меня в чертоги свои (Песн. 1, 3). Никогда да не выходит она вон, чтобы не встретили ее обходящие город, не били ее, не нанесли ей ран, не отняли покрывала скромности и не оставили ее нагой, покрытой кровью; пусть лучше она вместе с другими стучится в двери Его (Жениха) и говорит: Я — стена, и сосцы у меня, как башни… вымыла ноги мои; как же мне марать их (Песнь. 8, 10; 5, 3).
Она не должна обедать в обществе, то есть на пирах у родителей, чтобы не видела кушаний, которых могла бы пожелать. Хотя некоторые и считают большой добродетелью презирать действительные удовольствия, но я полагаю, что для воздержания безопаснее не знать того, к чему бы ты мог устремиться. Когда–то мальчиком я читал в школах: «С трудом будешь бороться с тем, к чему допустил в себе привычку». Скажет кто–нибудь: стало быть, и вина в это время пить уже не следует, потому что в этом будет невоздержание? Слабым, прежде достижения зрелого возраста, воздержание и опасно, и трудно. До того времени, если бы потребовала необходимость, пусть она ходит и в бани, пусть употребляет в умеренном количестве и вино ради стомаха, пусть кушает и мясную пищу, чтобы ноги не ослабели прежде, чем придется бежать. Но я говорю это по снисхождению, а не как если бы давал предписание, — говорю, опасаясь изнеможения, а не учу невоздержанной жизни.
Одинаковая благодать должна сопровождаться и одинаковым подвигом. К музыке пусть она будет глуха. Она не должна знать, для чего существует флейта, лира, арфа.
Каждый день она должна представить тебе свой урок, как пучок цветов, набранных из Писаний. Пусть учит греческие стихи. Но с этим вместе пусть изучает она и латинскую речь; если к ней не приучить нежного языка с самого начала, звуки иностранные испортят речь, и отечественный язык будет неприятно поражать слух ошибками, свойственными иностранцу. Ты будь ей учительницей; пусть тебе подражает молоденькое дитя. Ни в тебе, ни в отце своем не должна она видеть ничего такого, чему подражая она могла бы согрешить. Помните, что вы родители девочки и что вы можете учить ее более примерами, чем словом. Быстро вянут цветы; быстро губительный ветер сушит фиалки, лилии и шафран. В общественных местах она никогда не должна появляться без тебя. В базилики мучеников и в церкви пусть не входит без тебя. Никакой юноша, никакой кудрявый не должен улыбаться ей. Дни бдений и торжественные всенощные бдения наша девочка должна праздновать так, чтобы не отходила от матери ни на волос. Не желал бы я, чтобы она любила какую–либо из своих служанок столько, чтобы перешептывалась с ней втихомолку. Что говорит она с одной, то должны знать все. Пусть выберет себе в компаньонки не щеголиху и красавицу, которая плавным горлом приятно распевала бы песни, но женщину серьезную, бледную, одетую бедно, несколько печальную. К ней должна быть приставлена девица старая, испытанной веры и нравов, которая научила бы ее и приучила собственным примером вставать ночью для молитвы и псалмов, поутру петь гимны, в третьем, шестом и девятом часу становиться на подвиг, как следует подвижнице Христовой, и когда зажжется лампадка — принесть жертву вечернюю. Так пройдет день, так застанет ее трудящейся ночь. За молитвой будет следовать чтение, за чтением — молитва. Коротким покажется время, занятое таким разнообразием деятельности.
Пусть она учится приготовлять лен, держать мычку, носить на поясе корзину, крутить веретено, вести пальцами нитку. Пусть учится разделять ткань шелковичного червя, шерсть серов и золото на гибкие нити. Пусть приготовляет одежды такие, которые защищают от холода, а не такие, которые обнажают одетое тело. Пищей ей должны служить овощи и тому подобное и изредка рыба; и, чтобы не вдаваться в изложение правил касательно употребления пищи, о которых в другом месте я говорил подробнее, замечу, что она должна так есть, чтобы всегда чувствовать некоторый голод, чтобы тотчас по принятии пищи могла читать и петь псалмы. Не нравятся мне долгие и неумеренные посты в очень молодые годы — посты, которые тянутся целые недели и в которые запрещается употребление в пищу и масла, и овощей. Из опыта научился я, что молодой осел, устав на пути, делает повороты с дороги. Так делают поклонники Изиды и Цибелы; в обжорливом воздержании жрут они фазанов и дымящихся горлиц для того, видите ли, чтобы не осквернить даров Цереры. Это должно быть всегдашним правилом для поста, чтобы, несмотря на долгий пост, силы постоянно оставались равными и чтобы, пробежав первую упряжку, могли мы пробежать и другую. Впрочем, как и прежде писал я, в Четыредесятницу паруса воздержания должны быть вытянуты и возница должен ослабить спешащим коням всякие вожжи. Впрочем, иное положение мирянина, иное девы и монаха. Мирской человек в Четыредесятницу уменьшает обжорство чрева и, подобно улитке, питаясь собственным соком, подготовляет брюшко к будущим пышным обедам и обжорству. Дева и монах должны в Четыредесятницу гнать коней своих, не забывая в то же время, что им придется ехать на них всегда. Труд, ограниченный сроком, должен быть больше; труд, неограниченный определенным временем, умереннее. В первом случае мы отдыхаем, в последнем — продолжаем путь безостановочно.
Если переезжаешь в загородный дом, не оставляй дочь дома; пусть она и не умеет, и не будет в состоянии жить без тебя; пусть она дрожит от страха, если останется одна. Она не должна вести разговоров с людьми светскими; с дурными девицами не должна иметь сообщества. На браках рабов она не должна присутствовать и в играх шумного характера не должна принимать участия. Знаю, что некоторые запрещали деве Христовой мыться с евнухами и с замужними женщинами: потому что первые не теряют мужских расположений, а последние, полнотой живота в беременности, знакомят с срамными вещами. А я, со своей стороны, вовсе не одобряю бани для молодой девицы; она должна стыдиться самой себя, и для нее должно быть невозможностью видеть себя нагой. Если она иссушает тело свое бдением и постом и повергает его в рабство; если пламя похоти и все возбуждения кипучего возраста она хочет погасить холодом воздержания; если, приучив себя к суровой простоте, она старается стереть естественную красоту, то зачем ей, напротив того, припарками в банях возбуждать уснувшие огни?Вместо драгоценных камней и шелка она должна любить Божественные Писания; не багряная ткань из золота и вавилонской шерсти, а внимательное и прилежное исследование относящегося к вере должно увлекать ее. Пусть прежде всего изучает Псалтирь и песнями ее утешает себя; в Притчах Соломоновых пусть изучает науку жизни. Из Екклезиаста она приобретет навык презирать мирское. В Книге Иова найдет примеры добродетели и терпения. Когда перейдет к Евангелиям, пусть никогда не выпускает их более из рук. Деяния и Послания апостольские она должна глубоко напечатлеть в своем сердце. А когда хранилище сердца своего обогатит этими сокровищами, пусть упражняет свою память над Пророками, Пятикнижием, над Книгами Царств, Паралипоменон, также — Ездры и Есфири. Книгу же Песнь Песней пусть изучает, без опасения, уже в заключение всего; это для того, чтобы, читая ее сначала, она не повредила душе своей, не будучи в состоянии понять, что под чувственными образами — брачная песнь духовного супружества. Всяких апокрифов она должна остерегаться. А если бы когда–нибудь захотела она читать их не ради истинности учения, а ради уважения к их заглавиям, пусть знает, что это книги не тех лиц, кому они приписываются в заглавиях, что в них много допущено погрешностей и что нужно великое благоразумие уметь выбирать золото из грязи. Сочиненьица Киприана она должна иметь всегда под руками. Письма Афанасия и книги Илария пусть читает беспрепятственно. Увлекать ее должны суждения и одушевленная речь только тех писателей, в книгах которых нет следов колебания в вере. Остальных она должна читать так, чтобы более судить о них, чем усвоять их на веру.Ты скажешь: каким образом успею я присмотреть за всем этим — я, женщина светская, в таком многолюдстве, какое в Риме? В таком случае не бери на себя бремени, превышающего твои силы, а, отняв от груди, как отнимали Исаака, и одев ее, как Самуила, отошли к бабке и тетке. Отдай драгоценнейший камень на ложе Марии, положи его в колыбель Иисуса, плачущего Младенца. Пусть она воспитывается в монастыре, вступит в лики дев, не знает, что такое клятва, считает ложь святотатством, не имеет понятия о мире, живет по–ангельски, будет в теле так, как бы без тела, весь род человеческий воображает похожим на нее и, чтобы не распространяться о прочем, пусть освободит тебя, по крайней мере, от трудности присмотра и опасности охранения. Для тебя лучше скучать в ее отсутствии, чем бояться при всяком случае: что–то будет говорить она, с кем будет говорить, кому она кивает, на кого посматривает с удовольствием? Отдай малютку Евстохии, каждый крик ее — мольба к тебе об этом. Отдай Евстохии спутницу в святой жизни, будущую наследницу. Пусть малютка увидит ее, полюбит ее, удивляется ей с первых лет — ей, чья речь, походка, одежда служат наукой добродетелей. Пусть перейдет она на ложе бабки, и бабка пусть повторит над внучкой то, что сделала для дочери; она долгим опытом научилась воспитывать, охранять и учить дев, и в стократный венец ее ежедневно вплетается целомудрие. Счастливая дева, счастливая Павла Токсоциева! Через добродетели бабки и тетки она благородна по святости еще больше, чем по происхождению. О, если бы случай привел тебя увидеть твою свекровь и родственницу и обратить внимание на великие души в их маленьких телах! Я не сомневаюсь, что, по врожденному тебе целомудрию, ты предупредила бы дочь и первому Божиему приговору предпочла бы второй евангельский закон. Да ты перестала бы желать более других детей, но скорее принесла бы в жертву Богу саму себя. Но поскольку есть время обнимать, и время уклоняться от объятий (Еккл. 3, 5), и жена не властна над своим телом (1 Кор. 7, 4), и в каком [звании] кто призван, братия, в том каждый и оставайся пред Богом (1 Кор. 7, 24), и тот, кто под ярмом, должен бежать так, чтобы впряженного вместе с ним не оставлять в грязи, — то перенеси на детей все, что при других обстоятельствах ты выказала бы на себе. Анна, отдав в скинию сына, обещанного Богу, уже не брала его обратно: она находила непристойным, чтобы будущий пророк возрастал в доме ее, потому что желала иметь и других еще детей. Кроме того, зачав и родив, она не осмелилась прийти во храм и явиться перед лицом Божиим с пустыми руками прежде, чем воздаст должное; когда же принесла она такого рода жертву, — возвратившись домой, родила пять детей себе, потому что перворожденного родила Богу. Удивляешься счастью святой жены? Подражай ее вере. Если пришлешь Павлу, даю торжественное обещание, что сам буду лично и учителем ее, и воспитателем. Я буду носить ее на руках; хоть и старик — буду лепетать по–детски; далеко превзойду философа светского, потому что буду учить не царя македонского, имеющего погибнуть от яда вавилонского, но рабу и невесту Христову, чтобы представить ее в Небесные Царства.К Марцелле. Об ОназеВрачи, называемые хирургами, почитаются жестокими, и они несчастны. Не несчастие ли соболезновать о чужих ранах, без милости резать мертвые члены, без содрогания совершать операцию, которая приводит в ужас страждущего, и за это считаться врагом? Такова природа человеческая; для нее горька истина, а пороки кажутся ей приятными. Исаия не стыдился ходить нагим во образ будущего плена (см.: Ис. 20, 2–3). Иеремия из среды Иерусалима посылается к месопотамской реке Евфрату, чтобы среди враждебных народов, где живет ассириянин и находятся полчища халдейские, положить свой пояс на истление (см.: Иер. гл. 13). Иезекииль получает приказание есть хлеб, приготовленный из разных овощей и обрызганный пометом человеческим, потом коровьим (см.: Иез. гл. 4), и без слез видит смерть своей жены (см.: Иез. гл. 24). Амос изгоняется из Самарии (см.: Ам. гл. 7).За что же? Конечно, за то самое, что врачи духовные, рассекая язвы грехов, зовут к покаянию. Апостол Павел говорит: Я сделался врагом вашим, говоря вам истину (Гал. 4, 16). И так как речи Спасителя казались жестокими, то многие из учеников Его пошли вспять. Неудивительно же и то, что мы, восставая против порока, оскорбляем людей.