Церковно-исторические повествования общедоступного содержания и изложения: Из давних времен Христианской Церкви
Гораздо важнее обвинения в отступлениях, допускаемых будто бы Златоустом при совершении таинства священства. В этом отношении свидетели неутомимы и блещут разнообразием своих показаний. Свидетели или, точнее, лжесвидетели говорили: Златоуст "посвящал в священники и диаконы без алтаря (т.е. стоя вне алтаря). Посвящал по четыре епископа одновременно. Он совершал богослужение без участия прочего духовенства, и без согласия клира позволял себе посвящать в церковные должности; он многих посвящал без свидетелей" (тайно, в отсутствие народа) и проч. Разобраться во всех этих обвинениях нет возможности. Один исследователь жизни и деятельности Златоуста (Тильмон), передав сущность сейчас указанных нами обвинений, замечает: "Отсюда узнаем не то, что было на самом деле, а что-то такое, о чем безошибочно судить не представляется возможным". Разъяснить суть дела мог бы лишь сам Златоуст, т.е. раскрыть, где здесь прямая клевета и где извращение какого-либо действительного факта; но он молчит, да это и понятно: на многие обвинения он и сам мог бы отвечать только простым отрицанием, что того-то или того-то совсем не случалось в его практике.
Но Златоуст с большой силой и энергией защищается против одного обвинения, которое, судя по многим основаниям, тоже было предъявлено на соборе и которое ставило ему в упрек оскорбление святейшего таинства Причащения. Говорили, что будто "он допускал к Причастию некоторых людей после принятия ими пищи". В ответ на это обвинение святитель с жаром говорит: "Если я это сделал, то пусть изгладится мое имя из книги епископов и пусть оно не пишется в книге православных. Если я сделал что-нибудь такое, то пусть изгонит меня Христос из Своего царства. Впрочем, если уж они говорили это против меня и обвиняют меня за это, то пусть осудят и Павла, который после вечери крестил целый дом (Деян. 16, 33); пусть осудят и самого Господа, Который после вечери преподал Причащение апостолам" (Письмо к епископу Кириаку). Еще другое обвинение возводилось на Златоуста относительно того же таинства Евхаристии. Обвинитель на соборе заявил: "Он на архиерейском троне ест мучную лепешечку (παστίλον= pastillum)". Это "единственно верное обвинение против Златоуста" (Гефеле). Здесь в неясных словах выражено нечто общеизвестное и доныне сохраняемое в церковной практике. Речь идет об одном обыкновении, введенном Златоустом в церковную практику. Он завел - тотчас по Причащении - принимать то, что у нас в просторечии называется "теплотой". Сам он делал и другим приказывал по вкушении Евхаристии - съедать маленький хлебец (теперь: просфора) и выпивать немного воды, чтобы ни единой капли от Евхаристии не осталось во рту и не было по неосторожности низвержено на пол со слюной. Вот преступление Златоуста, о котором докладывал собору один из обвинителей.
Проповедническая деятельность Златоуста тоже не ускользнула, как мы замечали выше, от внимания шпионов, следивших за каждым шагом и за каждым словом святителя. Как проповеднику, Златоусту обвинители приписывали раскрытие мыслей или вредных, или нечестивых. Так, один обвинитель говорил на соборе, что будто Златоуст давал "позволение людям грешить, когда проповедовал: если ты еще раз согрешишь, то опять кайся, и сколько бы ты ни грешил, лишь приди ко мне - и я исцелю тебя". До этого обвинения свидетель дошел не собственным умом: его обвинение есть эхо чужого голоса. Дело в следующем: в Константинополе во времена Златоуста было много новациан, учивших, что на земле нет и не может быть другого рода отпущения грехов, кроме того, какое дается в таинстве Крещения. Златоуст считал учение новациан гордостью и неразумием и нередко в своих проповедях опровергал мысли этих сектантов. Такое отношение Златоуста не понравилось новацианскому епископу в Константинополе - Сисиннию. Он начал распространять здесь молву, что будто Златоуст однажды сказал в проповеди: "Если ты уже тысячи раз приносил покаяние, то все же можешь и еще каяться". Очевидно, Сисинний вместо действительных слов Златоуста пустил в ход, для смущения верующих, какую-то пародию на слова великого проповедника. Мало того: он издал по этому поводу едкую книгу против Златоуста. Вот источник, откуда взялось обвинение, что будто Златоуст учил грешить - сколько угодно. Это обвинение есть плод недовольства новациан Златоустом. Таким образом, открывается, что обвинители воспользовались готовым материалом, создавшимся в сфере вполне враждебной Константинопольскому оратору. - В проповедях Златоуста обвинители старались отыскать даже прямое нечестие. Так, обвинитель заявлял: "Он позволяет себе богохульство в церкви, когда говорит (в проповедях): молитва Христа не была услышана, потому что Он молился не так, как должно". По всей вероятности, это есть злонамеренное извращение слов проповедника. Возможно, что так извращены следующие слова одной беседы Златоуста: "Когда Христос сказал: если возможно, да мимо идет чаша сия, - то являет Он нечто человеческое; но когда прибавляет: да будет не как Я хочу, но как Ты, то научает нас следовать Божеству, хотя бы природа и противилась этому". В той же проповеднической деятельности Златоуста обвинители старались открыть и другие недостатки. Так, они призывали его к ответу за то, что он употреблял в церкви в поучениях такие выражения (поэтического характера), которые не принято употреблять в таком святом месте, как храм. Винили его в том, что он говорил: "престол, наполненный фуриями"; "я скачу, я вне себя" (ακιρτϖ, μαίνομαι). Что касается первого из приведенных выражений ("престол" и пр.), то его совсем не находится ни в одном из многочисленных слов и бесед Златоуста, а второе из приведенных выражений буквально находится в одной из его воодушевленных проповедей, произнесенной по случаю одного выдающегося, радостного события. Но можно ли ставить Златоусту в упрек употребление им рассматриваемой фразы? Конечно, нет. Очевидно, проповедник ставит себя (мысленно) в положение Давида, скачущего перед ковчегом Завета. Разбираемое выражение указывает на религиозный энтузиазм, восторг. Да если бы Златоусту пришлось оправдывать себя в этом случае перед лицом собора ("при Дубе"), то, без сомнения, он не затруднился бы и у самих членов собора, в их проповедях, указать присутствие совершенно таких же выражений. Поэтические обороты речи тогда были в обычае у христианских проповедников (Неандер).
Третью группу обвинений составляют обвинения Златоуста в неправильном управлении церковным имуществом и в присвоении им не принадлежащего ему. Об обвинениях этого рода скажем очень кратко, так как они или нелепы, или представляют искажение представлений о его благотворительной деятельности. Лжесвидетели собора говорили: "Он распродал многие церковные драгоценности; обратил в продажу мрамор, который был приготовлен предшественником Златоуста Нектарием для украшения константинопольской церкви Анастасии (т. е. Воскресения); никто не знает, на что и куда он тратит церковные доходы; имущество, завещанное Феклой в пользу Церкви, он продал; вообще чужие наследства насильственно присваивал себе". Чтобы понять сущность обвинений, нужно взять во внимание то, что Златоуст действительно продавал некоторые церковные драгоценности, очевидно, излишние, употребляя вырученные суммы на нужды и вспомоществования бедным и неимущим. Но разве кто обвинит за это Златоуста? То же самое в те времена делали и св. Амвросий Медиоланский, и блаженный Августин. Эти последние в своих сочинениях указывали и основания, почему они так поступают. А что касается обвинения константинопольского святителя в хищении не принадлежавшего ему, то оно лишено всякого основания. Известно, что когда Златоуст был уже в ссылке и, конечно, нуждался в деньгах, то, как ни много получал он их от щедро-любивых константинопольских жителей, он ничего из этих денег не тратил на себя, а отсылал их на нужды миссионерского дела. Мог ли после этого хоть чем-нибудь противозаконно воспользоваться для себя лично Златоуст в то время, когда он был архиепископом столицы и, разумеется, ни в чем не нуждался?
Четвертую группу составляли такие обвинения, которые заявлены были с целью доказать, что Златоуст позволял себе поношения и оскорбления как некоторых епископов, так и константинопольского клира. Так, один из обвинителей святителя утверждал, что он называл св. Епифания, епископа Кипрского, его современника, "глупым и бесом". Чистейшая клевета! Вот краткая история действительных отношений между Златоустом и Епифанием. Епифаний перед временем рассматриваемого собора, по внушению известного нам Феофила, прибыл в Константинополь для того, чтобы заставить Златоуста изгнать так называемых "Долгих братьев" из столицы и произнести анафему на Оригена. Златоуст дружелюбно принял Епифания, но, конечно, не сделал того, чего желал его гость. Епифаний некоторое время оставался в столице и предпринимал некоторые меры, неблагоприятные для Златоуста, с целью достигнуть исполнения своего желания. Архиепископ Константинопольский не уступал. Кончилось тем, что Епифаний помирился со Златоустом, начал питать добрые чувства и к "Долгим братьям". Затем он отправился обратно на корабле на о. Кипр - место его служения, но по дороге на море скончался. Не в меру любившее острить и сочинять анекдоты византийское общество, вследствие не совсем дружественных временных отношений Епифания к Златоусту, создало несколько баснословных сказаний. Так, например, византийцы рассказывали, что при прощальном свидании обоих епископов они обменялись такими пророчествами: Епифаний будто сказал Златоусту: "Надеюсь, что ты не умрешь епископом столицы". На что последний будто бы отвечал: "А я надеюсь, что ты не доедешь до своего о. Кипра". Конечно, эта басня, потому что достоверно известно, что оба святителя перед смертью Епифания расстались мирно. К области таких же легенд, созданных пылким воображением византийцев, относится и обвинение, заявленное на соборе, что будто Златоуст называл Епифания "глупым и бесом".
Об отношениях Златоуста к другому епископу, Акакию Веррийскому, один из обвинителей говорил на соборе, что будто первый оскорбительно держал себя относительно второго. Говорилось, что Златоуст высокомерно относился к Акакию и не хотел ни слова говорить с ним. Разумеется, ничего такого не было. А было вот что: Акакий по некоторым делам пребывал в Константинополе. Златоуст, как обычно, пригласил его остановиться на епископском константинопольском подворье. Акакий принял предложение, но остался недоволен приемом Златоуста. Престарелый и уважаемый Акакий ожидал, что архиепископ Константинопольский устроит его жизнь со всевозможным комфортом. Но ничего такого не последовало. Ведя жизнь чрезвычайно простую, Златоуст не считал нужным делать какие-либо приготовления для приема гостя: он принял его совершенно запросто. Акакий вообразил, что Златоуст поступил так из каких-то задних целей, прогневался на хозяина и, уезжая от Иоанна, сказал константинопольским клирикам: "Хорошо же, я заварю ему кашу" (ollam condio). Вот та историческая почва, на которой выросло обвинение, что будто Златоуст плохо обходился с уважаемым епископом Акакием.
Златоуста обвиняли еще за то, что будто он коварно держал себя в отношении к епископу Гавальскому Севериану, - говорили, что будто он строил интриги против этого епископа и возбуждал против него константинопольских архимандритов. Клевета, по всей вероятности, пущена в ход самим Северианом, человеком тщеславным и пустоватым. Севериан долгое время оставался в Константинополе во времена Златоуста. Но сами побуждения, по которым он это сделал, не заставляют уважать Севериана. Один финикийский епископ, по имени Антиох (Птолемаидский), приезжал в Константинополь, говорил здесь проповеди, но не даром. За свои проповеди он брал деньги - неизвестно, в виде ли подарка, или в виде заранее условленной платы со стороны слушателей. Само собой понятно, что это могло быть только при условии, что проповеди Антиоха нравились византийцам. Духовное красноречие принесло Антиоху большие денежные барыши. Примером Антиоха увлекся Севериан, епископ Гавальский (в Сирии); он, тоже прибыв в столицу, начал проповедовать ради денег и тоже обогатился. Замечательно благодушие Златоуста: он ничуть не мешал Севериану говорить проповеди наряду с собой, даже относился к нему дружелюбно. Но за все это Севериан заплатил великому святителю неблагодарностью. Он втерся в милость царского двора, стал вести себя надменно, подготовляя смуты против Златоуста. Так как грозила опасность, что дальнейшее пребывание Севериана в столице поведет к беспорядкам, то Златоуст перестал принимать у себя смутотворца и написал ему письмо такого содержания: "Нехорошо, Севериан, вверенную тебе епископию оставлять на столь долгое время без надзора и епископа. Возвратись скорее к твоей Церкви и не неради о живущем в тебе даровании". Севериан должен был повиноваться и уехал, но с дороги был возвращен назад в столицу по желанию Евдоксии. Вот отношения Златоуста к Севериану, давшие повод к несправедливому обвинению, что будто святитель устраивал козни против епископа Гавальского и наущал против него архимандритов. Клевета изобретательна, и из всего может сплести обвинение. Еще больше, чем на оскорбительные будто бы отношения Златоуста к некоторым епископам, обвинители жаловались собору на оскорбления и поношения, какие будто бы он позволял себе делать константинопольскому клиру. На Златоуста доносили, что он давал оскорбительные названия константинопольскому клиру, называл клириков вверенной ему Церкви "людьми негодными, испорченными, людьми грошовыми" (точнее: "людьми трех оболов"; обол был мелкой монетой вроде гроша). Называл ли действительно Златоуст так своих клириков, останется неизвестным. Но если бы он когда-нибудь в частном разговоре или в минуту справедливого гнева публично назвал их именно так, неужели это составляет большое преступление? Клирики константинопольские, из числа которых вышли лжесвидетели против своего архипастыря на соборе "при Дубе", клирики, которые сами на этом же соборе без зазрения совести повествовали о своих драках со своими слугами как о деле самом обыкновенном и непостыдном, - неужели эти люди заслуживали похвал, а не жестоких порицаний от своего ближайшего священноначальника? К числу особенно оскорбительных действий Златоуста обвинители относили следующий факт: однажды Златоуст пригласил в собрание целого константинопольского клира трех константинопольских диаконов, обвиняя их в том, что они украли у него омофор, причем архиепископ прибавил: "Да и кто знает, какое употребление сделали они из моего омофора?" Что омофор Златоуста украли трое этих диаконов, в этом он не сомневался, это он знал. Почему же о таком позорном деле он не мог говорить в присутствии всего клира? Но обвинители Златоуста, кажется, больше всего недовольны вопросительным замечанием архипастыря: "Да и кто знает, на что ими (диаконами) употреблен омофор?" Полагают (Тьери), что в этих последних словах Златоуст высказывал подозрение, что омофор его был употреблен клириками на преступное дело - для чародейства против его жизни. Если так, то трое диаконов оказывались виновны не в простой краже, но и в кощунстве. Положим, святитель последнее преступление только подозревает. Но, конечно, правдолюбивый Златоуст имел основания высказывать подозрения. Спрашивается: что же особенно оскорбительного могли находить клирики в вышеприведенных его словах? Как тяжело было жить Златоусту среди такого притязательного и распущенного клира, как константинопольский! Но больше всего константинопольские клирики раздражены были против Златоуста за его сильные и прямые обличения их в беспорядочной нравственной жизни. Обвинитель этого архипастыря ставил ему в вину следующее: "Он написал книгу, наполненную клеветами против клира". Здесь, без сомнения, имеется в виду обширная проповедь его под заглавием "Слово против живших вместе с девственницами" (Adversus eos, clericos, dui habent virgines subintroductas). Слово это, или книга, действительно должна была раздражать клир, но в этом винить нужно не писателя (Златоуста), а лиц, вызвавших своим поведением появление книги. Суть дела в следующем: в некоторых, преимущественно больших, городах, например в Константинополе, завелся весьма подозрительный обычай: холостые клирики (а таких было немало) брали к себе на житье девственниц под предлогом взаимного подвижничества и взаимной помощи. Понятное дело, что некоторые из подобных клириков впадали в грех или, по крайней мере, возбуждали соблазнительные общественные толки. Этот-то беспорядок и желал прекратить Златоуст, с каковой целью и написал вышеуказанное сочинение. Что книга написана не в Антиохии (где Златоуст раньше был пресвитером), а в Константинополе, это видно из того властного тона, в каком говорит писатель и какой приличен только архипастырю. Подробное изложение содержания этой книги в настоящем случае было бы неуместно, хотя она дает яркую характеристику распущенности константинопольского клира.
Немало предъявлено было на соборе "при Дубе" и других обвинений против Златоуста, но о них мы скажем кратко. Пятую группу обвинений могут составить обвинения в возбуждении народных бунтов и шестую - в насилиях, будто бы учиненных обвиняемым. Разумеется, ничего такого не было. Так, его винили в том, что будто он "возбуждал народ к восстанию вообще, против собора ("при Дубе") в частности". Здесь, вероятно, имеется в виду то, что константинопольский народ, горячо любивший Златоуста, узнав, что против последнего устраиваются интриги епископами собора, открыто и сильно выражал свое неудовольствие на правительство; но Златоуст отнюдь не побуждал народ к подобным поступкам. Напротив, он старался успокаивать народ, указывая на то, что судьбами людей управляет Бог. Что касается насилия, будто бы допущенного Златоустом, то обвинители ставили ему в вину следующее: "Некоторых монахов, имевших у себя церковные общительные грамоты, он не только не принял в общение с собой, но и ввергал в темницу". Здесь речь идет не о монахах святой жизни и поведения, а о тех клевретах Феофила, которых этот архиепископ отправлял в столицу, чтобы повредить Златоусту и очернить так называемых "Долгих братьев". Эти лица действительно угодили в тюрьму, но по мнению даже протестантских писателей (Неандера), они "по законам вполне заслужили такого наказания".Вот сколько злобной напраслины было наговорено на соборе "при Дубе" против Златоуста.В то время, когда эти клеветы и злонамеренные доносы предъявлялись и рассматривались на разбираемом соборе, сам Златоуст оставался в столице, в своем епископском доме, совершая свои пастырские обязанности. Но он был не один. С ним вместе находилось сорок епископов, любивших и глубоко почитавших его. Они собрались для известного собора, имевшего целью рассмотреть дело о Феофиле Александрийском; но так как в этом соборе, по неожиданно изменившимся обстоятельствам, не оказалось надобности, то они остались с Златоустом главным образом для того, чтобы разделить с ним его горести. Все они были в великом смущении. Им уже было известно, что Феофил действовал не самопроизвольно, а опираясь на придворную партию, не благоволившую к Златоусту. Смущение было тем больше, чем упорнее держались слухи (как оказалось, основательные), что архипастырь столицы, между прочим, обвиняется в оскорблении императорского величества (императрицы) и что обвиняемому грозит смертная казнь. Именно: Златоуста старались обвинить в том, что будто он называл Евдоксию Иезавелью. Основанием для такого обвинения могло быть то, что в вышеприведенном письме Златоуста к Евдоксии он действительно намекает, но только намекает, на тождество одного поступка императрицы и Иезавели (отнятие виноградника). Другим основанием могло быть то, что он в своих проповедях обличал константинопольских аристократок, проводивших жизнь не лучше Иезавели, - и это легко могло быть истолковано, как нападение именно на личность императрицы. Как не велико было смущение окружавших Златоуста епископов, сам великий святитель, однако, не падал духом. Когда некоторые из них плакали, а другие, будучи не в силах выносить печального зрелища, хотели уйти, Златоуст говорил им: "Сидите, мои братья, и не плачьте, этим вы лишь надрываете мое сердце. Смерть - общий жребий. Разве мы лучше патриархов, пророков и апостолов, которые не были тоже бессмертны?" На это один из епископов заметил: "Мы оплакиваем наше сиротство, смятение Церкви, прекращение наставлений". Златоуст, услышав эти слова, ударил указательным пальцем левой руки (обыкновенный его жест во время размышлений) и отвечал: "Не я первый был учителем Евангелия и не я буду последним. Разве по смерти Моисея не действовал Навин? Разве по смерти Иеремии не нашелся Варух? Разве после взятия на небо Илии не начал пророчествовать Елисей?" Другой епископ на это возразил: "Вот горе: если мы захотим остаться при наших Церквах, то мы принуждены будем иметь общение с лицами, которые произносят против тебя несправедливый приговор, и даже принуждены будем подписать этот приговор". Златоуст отвечал: "Оставайтесь с ними в общении, это необходимо, иначе в Церкви появится раскол; но ни в коем случае не подписывайтесь под несправедливым приговором, ибо я сознаю, что я не сделал ничего, за что я заслуживал бы лишения сана".Между тем как велись эти печальные беседы, появились двое уполномоченных от собора, которым поручено было пригласить Златоуста для защиты и объяснения по обвинениям в заседание "при Дубе". Этими уполномоченными были молодые и не важные ливийские епископы, очень схожие по своему характеру с их главой Феофилом: они были, судя по историческим известиям, людьми, лишенными нравственных достоинств. К этим двум лицам, в качестве особого секретаря, присоединен был какой-то мальчик. Очевидно, с намерением оскорбить Златоуста, в депутаты к нему были выбраны лица самые незначительные. Но великий святитель не обратил на это никакого внимания. Он вежливо пригласил посланных в зал и дал им возможность со всей честью выполнить поручение собора. Секретарь собора вслух прочел следующую записку, которой Златоуст приглашался на собор: "Святый (?) собор, собравшийся "при Дубе", Иоанну (святитель намеренно не назван ни архиепископом, ни достопочтенным в знак того, что собор-де не признает его архипастырем). Мы получили жалобы на тебя, в которых ты обвиняешься в тысяче дурных поступков. Поэтому явись перед нашим судилищем и возьми с собой двух пресвитеров Серапиона и Тигрия, присутствие которых необходимо". Серапион и Тигрий были лицами, близкими к Златоусту, и, очевидно, были замешаны в преступлениях, приписанных архиепископу Константинопольскому. На это приглашение дано было два ответа: один от епископов, окружавших Златоуста, другой от самого Златоуста. В ответе епископов на имя Феофила говорилось: "Мы сами должны судить тебя первого, потому что у нас находится обвинительный акт, заключающий 70 пунктов преступлений, совершенных тобой. Кроме того, наш собор гораздо многочисленнее, нежели твой: вас только 36 и почти все из одного округа, нас же 40 из различных округов и в среде нас семь митрополитов". Со своей стороны Златоуст отвечал на имя не Феофила, а целого сборища. В своем письме он прямо не отказывался явиться на собор, но объявлял, что придет сюда для оправданий только под условием, если будут исключены из состава собора его личные враги - Феофил, Акакий, Севериан и Антиох Птолемаидский. Четыре раза собор приглашал Златоуста явиться для оправдания, и каждый раз Златоуст давал один и тот же ответ. Он дал тот же ответ и тогда, когда то же приглашение было доставлено ему через императорского секретаря, т.е. с ведома императора. Рассказывают, что собор свою злобу на Златоуста, за неявкой его сюда, выместил на трех епископах, с которыми он послал членам собора свой первый ответ: одного из этих епископов на соборе избили, у другого разорвали в клочки его облачение, а на третьего наложили цепи, те самые цепи, которые были приготовлены для Константинопольского архипастыря, если бы он дерзнул прибыть на собор "при Дубе".Собор производил свое исследование жалоб на Златоуста не в его присутствии и неизвестно, как именно. Ясно одно, что собор делал вид, будто он верит всем бессмысленным клеветам на великого святителя. Во время 12-го заседания собора произнесен был приговор против него. Число членов собора к этому времени увеличилось, возросши до цифры 45. Вероятно, некоторые слабые епископы, под давлением придворной партии, может быть, не без борьбы в душе, перешли на сторону Феофила и стали ратовать против святителя. Вот приговор собора относительно Златоуста, тотчас же сообщенный императору Аркадию: "Принимая во внимание, что Иоанн обвинен во многих преступлениях и что, сознавая себя виновным, он не хотел явиться на собор, - собор на основании закона (против упорных и не желающих явиться для суда) отставил его от должности. Жалобы против него, кроме того, обвиняют его в преступлении против императорского достоинства. Поэтому пусть прикажет благочестивый император изгнать его из Церкви и наказать за преступление против императорского достоинства, так как последний пункт обвинения не подлежит суду собора". Император, опасаясь народных волнений, согласился только сослать Златоуста, но не решился казнить его, хотя собор ясно подсказывал Аркадию, чтобы он наказал Златоуста смертью, как принято было поступать с презрителями императорского достоинства. Император даже затруднялся, каким образом устроить изгнание Златоуста. Дело в том, что народ, так любивший своего архипастыря, день и ночь толпился вокруг архиерейского жилища и, - явно было, - не хотел без борьбы с правительством дать возможность привести приговор о ссылке в исполнение. Уже сам Златоуст вывел правительство из неловкого положения. Он тайком от народа отдал себя в распоряжение полиции, которая отправила его в Вифинию в город Пренету, ожидая здесь дальнейших распоряжений. Но таких распоряжений не только не последовало, а напротив, все усилия правительства направились к тому, чтобы как можно скорее призвать изгнанного архиепископа снова в столицу. В следующую же ночь по удалении Златоуста, Константинополь посетило сильнейшее землетрясение. Дома и дворцы колебались. Императрица Евдоксия была в ужасе и считала страшное явление за Божье наказание по поводу несправедливого осуждения Златоуста. Она упросила императора возвратить этого последнего на его святительскую кафедру и умоляла изгнанника собственноручным письмом не винить ее ни в чем и прибыть в столицу. Златоуст последовал этому приглашению или, точнее, этим мольбам. Величественное зрелище представляло его возвращение на свою кафедру. Клики народного восторга оглашали весь Константинополь, даже евреи приняли участие в этом празднестве. Босфор покрылся кораблями и лодками, переполненными множеством народа, искавшего случая хоть мельком взглянуть на любимого архипастыря. Берег Босфора со стороны столицы был усеян массами народа со свечами в руках. Здесь смешались в одно целое люди всех сословий, разных возрастов - мужчины, женщины, дети. Все ликовало. Так совершилось вторичное водворение Златоуста среди его паствы!Паломничество во Святую Землю во времена древней ЦерквиРелигиозные путешествия времен христианства у язычников и иудеев. - Мало известно о путешествиях в Св. Землю в первые три века христианства; примеры путешествий из II и III века. - Умножение числа лиц, путешествующих в Св. Землю в IV и V веках; пример св. Елены. - Перечисление замечательнейших лиц IV и V века, путешествовавших в Св. Землю, и изложение впечатлений, вынесенных ими отсюда. Замечания о том, как путешествовали в это время и по каким побуждениям. - Какие памятники и места привлекали в Палестину путешественников IV и V в.? - Замечательные храмы в Палестине, возбуждавшие к себе внимание путешественников этих веков.