Страница 2 из 42
Таким образом, рассмотрение преломления византийских реалий в политико-правовых воззрениях русского консерватизма, связанных с ними фундаментальных представлений, позволяет выявить исходные идеологемы последнего, дать их систематическое описание в понятиях и терминах, которыми оперирует современная наука права, что в свою очередь позволяет понять, в рамках какой парадигмы мышления создавался образ Константина в общем русле политико-правовой мысли и связанной с ней историографии в России.
Как уже было отмечено, рождение того комплекса правовых воззрений, который условно может быть назван "византизмом", относится ко времени правления первого христианского императора Римской империи - Константина Великого (IV в.). Их теоретическое оформление было впервые дано современником Константина, епископом Евсевием Кесарийским в его "Жизнеописании Константина". Именно он наметил основные контуры той системы взаимодействия факторов государственной жизни в христианской империи, которая впоследствии получила название "симфонии". Сущность этой концепции - уподобление земной империи "Царству Божьему". Реализацию христианских начал обязана обеспечить в земной жизни государственная власть - император, совместно с церковью. Церковь легитимирует государственную власть, санкционирует государственное принуждение, а государство предоставляет церкви свою силу для охраны и воплощения в жизнь норм церковного учения.
Дальнейшее развитие теории "симфонии" было дано в византийском законодательстве и церковных канонах. Представление о церкви и монархе как двух различных властных учреждениях коренится в библейской максиме "отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу" (Mth., 22,21). Поскольку задачей монарха является практическое устроение жизни для обеспечения деятельности церкви, а задача последней - забота о "душах", то из сферы компетенции светских властей автоматически изымается церковное управление, разрешение вопросов вероучения, то есть все непосредственно относящееся к сфере культа. На основании слов апостола Павла о суде церкви (1 Cor. 6,1-7) отправление гражданского правосудия также в той или иной мере оказывается в ведении церкви. Все указанные области пребывают в сфере действия канонического права. Последнее рассматривается как стоящее выше по отношению к гражданскому законодательству. Логическим следствием этого является необходимость согласования гражданского законодательства с нормами канонического права, то есть в конечном счете с учением церкви.
Таким образом, в основе византийского, а затем и русского монархического принципа лежит не идея монаршего самовластья, но служения Богу, воплощения в практической жизни христианских идеалов. Отсюда для монарха вытекает необходимость сообразовывать свои властные акты с потребностями "народа божьего" - христианского населения государства. Этот принцип подразумевает наличие еще одного фактора государственной жизни - народного волеизъявления как формы донесения до верховной власти мнений и чаяний населения.
Правомерными признаются только те действия монарха, которые не нарушают прерогатив церкви и принимаются в соответствии с волей народных масс и духом евангельских заповедей.
Самодержавие в своей идеальной трактовке рассматривается как форма "народной демократии", при которой и позитивное право, и распорядительные акты "властей предержащих" в принципе не могут противоречить представлениям о должном и справедливом, то есть правосознанию христианского населения.
Особенностью данной системы может считаться ее принципиально "неюридический" характер11, отсутствие как ее четкого формального закрепления, так и каких-либо санкций за нарушение этой "неписанной конституции" со стороны монарха. Впрочем, нарушение "симфонии" самодержцем может лишить его власть церковной санкции, и, как следствие, избавить народ от необходимости подчинения этой власти. "Симфония", в отличие от западного принципа разделения властей, предполагает не взаимное уравновешивание факторов государственной жизни, но их слияние в единой воле самодержца. Эта воля является не произволом абсолютного монарха, но представляет собой юридическое оформление народного волеизъявления, делающего правом то, что является таковым с точки зрения народного правосознания, воспитанного на христианских ценностях.
Вышеизложенная система представлений может считаться тем общим фундаментом, на котором строились политико-правовые концепции представителей отечественной консервативной мысли. Они отличны друг от друга скорее в расстановке акцентов и степени логической непротиворечивости и детальной разработанности. Кроме того, не всегда открыто признавалось наличие византийских корней собственных взглядов на монархическую государственность. Так, представители течения "славянофилов", как правило, обходят стороной этот вопрос, стараясь, очевидно, подчеркнуть самобытность и уникальность исторической модели российской государственности (И.С. Аксаков, А.А. Киреев, А. Хомяков, Д. Хомяков и другие).
В то же время К.Н. Леонтьев прямо указывал на Византию как место рождения усвоенной Россией модели монархической государственности самодержавия12. М.Н. Катков также отмечал, что: "Русский царь есть более чем наследник своих предков: он преемник кесарей восточного Рима, устроителей церкви и ее соборов, установивших самый символ христианской веры. С падением Византии поднялась Москва и началось величие России. Вот где тайна той глубокой особенности, которою Россия отличается от других народов мира"13. Особую роль в деле становления "христианской монархии" отводит Византии и Л.А. Тихомиров14.
Историческое обоснование этих идей было дано в трудах представителей как церковной, так и светской историографии, для которых выбор темы и методов исследования как раз данным кругом идей и определялся. Как уже было отмечено выше, центральной проблемой здесь является образ Константина Великого как эталона "христианского монарха", создателя Византии и "византизма". Этот образ творился в немалой степени под влиянием как открытого противостояния с западными историками - критиками церковной традиции, так и скрытой полемики с отечественными противниками "византизма", либералами и "нигилистами".
Бесспорно, что: "...то, что было сделано в области всеобщей истории в допетровскую эпоху, интересно не только и даже не столько для истории этой науки, сколько для иллюстрации общественных представлений современного русского общества"15, но в отношении нашей темы мало что изменилось и в послепетровский период. Высокая степень ее политической актуальности в глазах самих историков заранее определяла выводы еще не состоявшегося исследования. Кроме того, зачастую при написании трудов о Константине их авторы руководствовались сиюминутными соображениями политической целесообразности.
Как одну из самых ранних работ такого рода можно отметить произведение И.И. Голикова16, известного также как сочинителя "Деяний Петра Великого". Его книга примечательна во многих отношениях. Хотя, мотивируя выбор жанра сравнительных биографий, автор ссылается на Плутарха, тем не менее характерно само составление пары - Константин и Петр. В этом выборе ясно видно стремление перебросить мостик между основанной на "византизме" старомосковской традицией и новой, получившей развитие со времен Петра, традицией западнической. Интересно, что данное произведение не является оригинальным творением И.И. Голикова, но было задумано и осуществлено в основном представителем духовенства - протоиереем Московского Архангельского Собора Петром Алексеевичем, по неизвестной причине передавшим свой труд для завершения И.И. Голикову.
В этой книге уже содержатся зачатки исторической критики. Автор мягко осуждает христианских писателей - представителей церковной историографии за то, что их произведения больше похожи на панегирик Константину, и осторожно указывает, что и в трудах языческих писателей содержится доля истины. Впрочем, далее следует оговорка, из которой можно уяснить, что истинным в этих произведениях автор считает только то, что говорит в пользу Константина17. Конфликт Константина и язычников ставится в прямую параллель с борьбой Петра против "изуверов и раскольников", под наименование которых попадают все не желавшие нововведений традиционалисты. Бунтовщики-стрельцы приравниваются к евреям, якобы учинившим заговор против Константина. На всем протяжении повествования рефреном звучит терпимость Константина к язычникам, а Петра - к консерваторам. Законодательство Константина именуется неопределенно как "изящное", но из общего контекста можно понять, что оно, так же как законотворчество Петра, представляется автору выражением принципа естественной справедливости и рациональности. Особенно важна попытка доказать, что церковная политика Петра имеет прямые параллели с религиозной политикой Константина. Специально подчеркивается благочестие того и другого, их враждебность к еретикам и миссионерская деятельность. Между Петром и Константином устанавливается и некоторая сакральная связь. И.И.