Страница 4 из 42
Протестантские ученые начали и критику предания о чудесном видении, ставшем, по версии Евсевия Кесарийского, причиной обращения этого императора. По мнению Ф. Успенского, они опасались: "...чтобы сказание о том, что на законодательную деятельность Константина Великого повлияло чудесное видение креста, не послужило поводом к молитвенному почитанию креста"29. Крупнейший исследователь истории Римской империи в XVIII веке Э. Гиббон, находясь под влиянием просветительских идей, так же фактически оспаривает истинность христианской традиции о Константине. Говоря об этом императоре, он практически полностью умалчивает о наличии религиозного фактора в его политике, и, читая его фундаментальное исследование30, трудно догадаться, что речь идет об императоре, заложившем первый камень в основание христианской Византийской империи.
Постепенная ревизия различных аспектов христианского предания создала почву для появления мощного гиперкритического направления в историографии данного вопроса. Это направление появилось в XIX веке, и его возникновение связано с именем величайшего швейцарского ученого Якоба Буркхардта, чья книга "Время Константина Великого"31 появилась впервые в 1853 году. Приняв ту ориентацию на "человека власти", которую одобрил бы Ницше, Буркхардт оспорил имидж "равноапостольного" Константина и предание о чуде, на котором этот имидж основывался. Он рисует вместо него образ императора, который был, как все великие "люди власти", по существу безрелигиозен, который просто использовал церковь как проводника своей политики. Работа Буркхардта открыла дорогу для серьезного внерелигиозного анализа деятельности Константина, но она сделала это ценою новой мифологизации образа этого человека. В начале ХХ века В. Гардтгаузен нарисовал в своей книге Константина совершенно неискренним, беспринципным индивидуалистом, обладающим чудовищной "волей к власти". Эта линия рассуждений в конце концов пришла к логическому завершению в работе энергичного бельгийского ученого Г. Грегори, который в 1930 году отказал в достоверности не только рассказу об обращении Константина, но и "Жизнеописанию Константина" Евсевия, и, фактически, всей традиции о нем32.
Нельзя сказать, что вся историография XIX века была подвержена гиперкритицизму. Так, далеко не все представители германской историографии, всегда отличавшейся наибольшей восприимчивостью к гиперкритическим поветриям, разделяли точку зрения Якоба Буркхардта и его последователей. Даже знаменитый Адольф фон Гарнак, в остальном не вполне свободный от соблазнов слишком смелой и не слишком обоснованной критики источников, в этом вопросе проявил сдержанность и известное доверие к христианской традиции33. Во французской историографии этого времени, наряду с гиперкритическим направлением, наиболее значительным представителем которого может считаться Виктор Дюрюи34, появляется и работа Гастона Буасье, стремящегося конструктивно использовать и языческие, и христианские источники, создав на основании их комплексного анализа реальную картину религиозной борьбы начала IV века35.
Реакцией на гиперкритицизм стал своеобразный Ренессанс традиционной точки зрения в англоязычной историографии. Наиболее известным ее сторонником был крупный английский византинист Норман Бэйнс. Обеспокоенный тенденцией приспосабливать образ Константина к заранее составленным идеологическим или теологическим схемам, Бэйнс настаивал на использовании собственных писем и эдиктов императора как отправного пункта исследования, чтобы оценивать его в условиях психологического климата его эпохи. Обнаруживая в этих документах дух большой религиозности, Бэйнс в общем принял традиционную версию христианской историографии, подведя под нее рациональную научную аргументацию36. Мнение Бэйнса разделяли и разделяют многие византинисты на Западе. Так, В. Кэги, говоря о Константине, называет его "рьяным" христианином37 и считает время его правления началом истории Византии.
Но наука шла дальше за рамки построений Бэйнса и его последователей. Нельзя было игнорировать тот факт, что Константин даже в конце своего правления отчасти продолжал поощрять языческие культы. Это дало новый импульс гиперкритицизму по отношению к христианской традиции, теперь уже со стороны нового непримиримого врага христианства - марксистской науки. Подобно Буркхардту, ученые-марксисты считали союз церкви и императора плодом холодного расчета, а самому Константину отказывали в понимании христианства и истинной вере, считая его, вслед за языческими панегиристами, приверженцем солярного культа. Примером работы такого рода может служить книга итальянского исследователя А. Донини "У истоков христианства", в которой автор, не приводя практически никаких серьезных доказательств, подвергает сомнению практически все положения христианской традиции38. Таковы основные направления в историографии этого вопроса. Труды других ученых либо идут в русле определенной традиции, либо представляют собой более или менее удачный синтез различных точек зрения в рамках одной из традиционных концепций.
В советской историографии религиозная политика императора Константина почти не была предметом специального рассмотрения, но этот вопрос получил некоторое освещение в работах, посвященных исследованию раннего христианства и истории Ранней Византии. Авторы этих работ также критически относятся к церковной традиции о Константине, считая его обращение к христианству плодом исключительно политического расчета. Так, Г.Л. Курбатов считает, что: "Отношение Константина к христианству и церкви определялось политическими мотивами, политическим расчетом... Были ясны выгоды этого союза и возможности церковной организации как института... Как нельзя более подходил к условиям эпохи призыв к смирению, когда жестокой эксплуатации и угнетению подвергались не только рабы, но и все возраставшая масса свободного населения империи"39. И.С. Свенцицкая пишет: "Его (Константина) союз с церковью носил прежде всего политический характер. Константин покровительствовал христианской церкви так как понял, что именно такая организация может оказать ему более существенную поддержку, чем не связанное между собой жречество многочисленных античных божеств"40. Небольшая статья А. Каждана, практически единственное исследование в советской историографии, посвященное непосредственно религиозной политике Константина, отличается крайним гиперкритицизмом.
Ее автор не только отказывается считать христианином этого императора, но даже отрицает наличие поворота императорской власти в сторону союза с церковью в начале IV века. Что касается советских работ общего характера по истории Римской империи или отдельных ее областей, то они также отличаются большей или меньшей степенью неприятия христианской традиции41.
Нам представляется абсолютно верной методологическая посылка, сформулированная исследователем из США Х. Дрейком, который писал: "Критика и сомнения современных ученых базируются прежде всего на том, что они не находят удовлетворительного объяснения причин событий в трудах (т.е. в источниках), где единственным объяснением служит чудо. Тем не менее, если бы мы по этой причине отвергли религиозный аспект, мы бы произвольно отделались от важного фактора мотивации этой эпохи и этим абсолютно извратили бы данный вопрос"42. Исходя из этой посылки, мы постараемся непредвзято рассмотреть христианскую традицию о Константине.
2. Обзор источников
Основным источником по данной теме являются произведения епископа Кесарийского Евсевия (265-339 г.). Биографические сведения о жизни и деятельности его весьма скудны и содержатся главным образом в его собственных трудах. Мы знаем, что он претерпел гонения вместе с другими христианами. Также нам известно, что родился он в Палестине, и вся жизнь его и деятельность была тесно связана с Восточным Средиземноморьем. Он получил хорошее образование, учился в Иерусалиме и Антиохии, был начитан в церковной и светской литературе, кроме греческого языка знал еврейский и немного латинский. По своему образованию, вкусам и стремлениям он был связан с ближневосточной христианской традицией43.