Страница 63 из 132
Тут, впрочем, мы встречаемся с тем рабовладельческим характером платоновского рабовладельческого государства, который обычно меньше всего имеется в виду теми, кто обязательно хочет сделать Платона идеологом рабовладения. Дело в том, что, согласно учению "Тимея" (выше, стр. 46), идеи являются полноценным и модально порождающим бытием, материя же есть вечное и непрерывное становление, не имеющее ни начала, ни конца, ни прерывных точек внутри себя, то есть нечто не-сущее, которое ничего не способно творить, а способно лишь "воспринимать" идеи и превращать их из вечного и неподвижного бытия в конкретные подвижные и во времени существующие вещи. Можно сказать, если только отказаться от вульгарного понимания, а сосредоточиться на самом типе взаимоотношения идеи материи, что это взаимоотношение построено v Платона по типу соотношения господина и раба, если довести до предельного обобщения "господина" и "раба", то есть если совсем отказаться от первоначальной и грубо примитивной структуры господина и раба. Тогда, действительно, можно быть уверенным в том, что все платоновское учение об идеях пронизано этой рабовладельческой моделью, и признание богов в качестве последних властителей ничего не меняет в сравнении с теми псевдогосударственными структурами, которые Платон подвергает такой беспощадной критике.
Однако тогда неизбежно будет признать также и то, что и сами господа, сами правители (цари-философы в "Государстве", царь и законодатель в "Законах") ничуть не меньше оказываются рабами, чем и все прочее население идеального государства. Они тоже творят вовсе не свою волю, но волю богов и вечных идей, как и все прочие слои населения; и если эта воля трактуется как свободная, то только в том единственном смысле, что она по самой своей природе или в результате воспитания целиком совпадает с волей богов и вечных идей, не оставляя за собой ни единого момента, который чем-нибудь отличался бы от действия богов и вечных идей. Поэтому считать Платона идеологом рабовладения можно только в том широчайшем смысле,, что все люди вообще, и господа и подневольные, одинаково являются рабами богов, вечных идей и, в конце концов, судьбы, так что судьба в данном случае является, собственно говоря, рабовладельческим понятием.
Если же господина и раба понимать у Платона не в этом широчайшем, но в реально-историческом смысле, то в "Государстве" рабство вообще отсутствует и объявляется противоречащим идеальному государству; что же касается "Законов", то рабство здесь, несомненно, признается, но отнюдь не в экономическом смысле слова, а, скорее, в морально-психологическом. Кроме того, в "Законах" при все более строгом отношении к рабам как к низшей породе людей, неизменно проповедуется гуманное к ним отношение и в большинстве случаев даже и прямое уравнение с теми, которые считаются свободными. Рабы здесь трактуются, скорее, как домашняя прислуга.
е) Вообще говоря, социально-историческая картина "Законов" не отличается полной ясностью. Здесь попадаются разные неожиданные оговорки и самые настоящие противоречия. Возможно, что этот труд Платона не успел получить полной обработки и содержит много черновых заметок, которые в окончательном виде данного произведения, конечно, получили бы более цельную разработку.
Самое главное в государстве, по Платону, - это закон и послушание законам. "Родители должны править детьми, старшие - младшими, благородные - неблагородными" (IV 714 е, ср. VI 762 е). "Бог, по древнему сказанию, держит начало, конец и средину всего сущего. По прямому пути бог приводит все в исполнение, хотя по природе своей он вечно обращается в круговом движении. За ним всегда следует правосудие, мстящее отстающим от божественного закона. Кто хочет быть счастлив, должен держаться его и следовать за ним смиренно и в строгом порядке" (716 а). Сами "правители - служители законов" (715 d). Правителями как раз и нужно назначать тех, которые больше всего исполняют законы (715 а-е). "Святотатец справедливо должен умереть; то же самое и враг хорошо установленных законов" (IX 860 b). Законы существуют не в силу какого-то искусства или человеческого установления, но от природы; и ослушников этого закона нужно предавать смертной казни (X 889 е - 890 с; XII 957 de; ср. I 634 de). Подчинение закону - величайшая добродетель; это величайшая и всеобщая справедливость, которую никто не может нарушать (I 630 cd).
Это - с одной стороны. С другой же стороны, Платон весьма часто говорит в "Законах" о необходимости убеждать ослушников закона, об их воспитании и вообще о мягком к ним отношении. Мы уже видели выше (стр. 199), что даже к рабам он требует гуманного отношения и требует воздействия на их сознание и совесть. "Граждане, если только у них не окончательно загрубела душа, станут более кротко и благосклонно внимать увещеваниям законодателя. Во всяком случае, следует удовольствоваться уже тем, если нам удастся сделать слушателя хоть немного более благосклонным и, в силу этого, более склонным к усвоению" (IV 718 d). "Разве тот, кто у нас поставлен над законами, не предпошлет ничего подобного своим законам, но сразу объявит: вот это надо делать, а этого не надо, и, пригрозив наказанием, обратится к другому закону, не прибавив ни одного слова для увещевания и убеждения тех, кому он дает законы? Врачи тоже обычно лечат нас так: один - одним способом, другой - другим. Однако припомним и тот и другой способы, чтобы обратиться к законодателю с тою же просьбой, с какой обращаются дети к врачу, прося лечить их наиболее нежным способом" (719 е - 720 а). "Не таково ли наше убеждение относительно того, как в государствах должна происходить запись законов?
Эти сочинения должны казаться произведением лиц разумных и любвеобильных, наподобие отца и матери" (IX 858 е); и к подобному изображению законов Платон в данном месте призывает всех поэтов и писателей.
Платон требует, чтобы каждому закону и предшествовало особого рода вступление (IV 722 b - 723 е), состоящее из разъяснения этого закона гражданам, и из мягкого увещевания подчиняться этому закону. Вместо обычного применения силы Платон требует, чтобы "все это рассуждение и увещевание законодатель высказывал ради того, чтобы те, кому он дает законы, приняли его предписания - а это и есть закон - благосклонно и, вследствие этой своей благосклонности, стали бы более способными к усвоению" (723 а). Поскольку, однако, основной целью законодательства является суровая мудрость (III 687 е). в "Законах", как мы уже знаем, устанавливаются также и весьма жестокие наказания; и процессом жизни управляет вовсе не только один бог, но и всякого рода случайности, которые заставляют отменять и любые законы (IV 709 а-d).
6. Выводы для теории художественного воспитания
Все то, что требуется для понимания теории художественного воспитания в "Законах", нами уже выяснено в предыдущем. Можно только разве подвести некоторые итоги.
а) Прежде всего рабы, признаваемые в "Законах" и запрещаемые в "Государстве", в "Законах" не являются классом в социально-экономическом смысле, но только менее культурной, менее моральной и менее воспитанной частью населения. В то время как в "Государстве" художественное воспитание проповедуется только для воинов и философов, и о нем ничего не говорится в отношении земледельцев и ремесленников, в "Законах", по-видимому, художественное воспитание признается необходимым решительно для всего населения. Во всяком случае, оно признается для старых и молодых, для женщин наравне с мужчинами (VII 804 d, 805 с - 806 с).
Целью воспитания в "Законах" продолжает оставаться добродетель, которая выше всякого искусства и которая вовсе не сводится к одному только мужеству (поскольку законодатель занимается прежде всего военными делами), но охватывает четыре традиционные античные добродетели; при этом разумность ставится настолько высоко, что даже молитва, если она возносится без разума, запрещается, чтобы не повредить разумности поступков (I 630 е, 631 а-с, 643 е, III 688 ab). Тем не менее спартанский военный идеал восхваляется как добродетель для всей Греции (I 626 b-с). Основой воспитания являются практические знания старейших, а эти знания имеют своей единственной целью исполнение государственного закона (II 659 d). Красота, как часто и вообще у Платона, покоится на одной и той же плоскости с прочими благами, и прежде всего физическими. К числу человеческих благ относятся "здоровье, красота, сила в беге и других движениях, производимых телом... и богатство, но не слепое, а зоркое, то есть идущее вслед за разумностью"; божественным же благом является только разумность, из которой проистекают все прочие главные добродетели и которые выше физических благ и, уж конечно, выше красоты (I 631 b-с). "Полнейшее невежество вовсе не так страшно и не является самым великим злом; а вот многоведение и многознание, плохо направленные, составляют гораздо большее, чем это наказание" (VII 819 а).