А.Ф.Лосев

Этот момент заключается в том, что в такой мудрейшей и глубочайшей эстетике мы находим все, что угодно, но только не чувство своеобразия и физиономической неповторимости исторического процесса. В эстетике Плотина имеется учение о богах и демонах и даже о том, что выше их, учение о всеобщей закономерности, о судьбе и свободе, о небе и обо всем, что выше и ниже неба, о душе, о человеке, о природе, о логике и диалектике всего происходящего, о науках, искусствах, о морали и человеческом поведении. Но у Плотина нет и намека на какое-нибудь учение об истории. Он мог бы употребить такого рода термин, подобно тому как Плиний Старший говорил об "естественной истории". Другими словами, история для Плотина есть только описание существующего, и притом вечно существующего. Процесс развития в истории и в обществе, конечно, ему известен. И все такого рода исторические процессы Плотин имеет все основания признавать как вечно беспокойные и бурлящие. Но ведь так же беспокойно и море, так же бурлит и океан. И это природное бурление не говорит нам ровно ни о каком историзме.

Мы уже напоминали читателю, что свое высшее начало, или Благо, Плотин называет чисто арифметическим, то есть чисто числовым или количественным термином "Единое". Сейчас мы скажем, что такого рода терминология является у Плотина только подтверждением аисторизма всей его эстетики. Единое Плотина, хотя и выше всего и является богом всех богов, совершенно не имеет никакого собственного имени и не имеет своей биографии. Ему чужда какая-нибудь священная история, то есть оно так же безлично, как и та природа, конечным обожествлением которой оно является. Оно не есть кто-нибудь, и обращение к нему человека не есть обращение к кому-нибудь. Это просто теоретически мыслимый и холодно переживаемый предел всего существующего.

Правда, у Плотина Ум и зарожденная в нем Мировая Душа уже не являются просто абстрактным пределом всего существующего. Они ведь характеризуются у Плотина как вечность. И вечность эта всегда молодая, всегда движется вперед без ухода в прошлое, всегда радостная и блаженная, всегда восходящая и всегда подвижная. Но, как и у Платона, она есть только неподвижный образ времени. Она обнимает в себе все времена, начиная с их зарождения и кончая их гибелью. В одной точке она объединяет текучесть всех времен, и потому она вечный миг. Но при таком понимании вечности совершенно ясно, что ей у Плотина не свойствен ровно никакой историзм. В ней все живет, молодым образом бурлит и все развивается. Но, с другой стороны, каждое ее мгновение уже содержит в себе все начала и концы. И, значит, тут вовсе нет историзма, как он понимался в Новое время. В ней никто ни о чем не страдает, и в ней каждый момент содержит в себе все прочие моменты. В ней нет направленности и в ней нет борьбы. Какой же это историзм? В ней все есть, и, собственно говоря, ей не только не к кому, но и не к чему стремиться. И плотиновская вечность и плотиновское космическое бурление внутренне неподвижны. В них нет ровно ничего прогрессивного. Но ведь Адрастия всегда неожиданна, ее нельзя предвидеть и она есть никому не понятная судьба, хотя Плотин не перестает любоваться на эту судьбу и не перестает ее восхвалять.

Можно сказать, что эстетика Плотина в этом смысле полна пассивности. И мыслитель новейшего времени отметит здесь не только безусловный пассивизм, но и какое-то отчаяние. А вот тут современный европейский человек и ошибется. Эстетика Плотина полна пассивизма и не имеет никаких надежд на преобразование мировой истории. Но Плотин - античный человек; и потому при всем своем бессилии преобразить мир и при всей своей беспомощности перед неизмеримой громадой вечно-бурлящей действительности он совершенно далек от всякого уныния и отчаяния. Я умру. Ну, и пусть себе. Зато родится другой. Вот разрушилась какая-нибудь общественно-политическая система. Ну, и пусть себе. Зато появится какая-нибудь другая. Я несчастен, а ты счастлив. Ну, и пусть себе. Значит, в мире существует гармония. Я сижу и плачу в своем углу, забытый всеми. А ты красуешься на виду у всех и вполне этим доволен. И что же это значит? Это значит, что мы с тобою входим в общемировую гармонию и составляем ее симметрию. Это даже пропорционально и даже весьма логично. А истории нет никакой. Ведь для исторического процесса в ту или иную эпоху должна существовать какая-то направленность этой эпохи, какое-то ее стремление к определенной цели. А у Плотина нет никакой направленности, и ни к чему он не стремится.

Но тут становится понятной и еще одна сторона дела, на этот раз весьма страшная сторона. Она заключается в том, что тогдашняя Римская империя постепенно шла к своей гибели, и мудрому мыслителю уже не на что было надеяться. Такого рода беспомощность и связанная с ней консервативность и даже реакционность мысли не раз указывалась в литературе по неоплатонизму. Не понимали только того, что это обстоятельство нисколько не удручало неоплатоников, что перед картиной грозных космических судеб они чувствовали себя удивительно как спокойно, что это внеличностное восприятие истории было самым настоящим аисторизмом и что этот аисторизм в своей последней основе только и был возможен как результат мировой трагедии. Трагедии же здесь не видели потому, что Плотин слишком проникнут самообладанием и спокойствием. В период классики такая трагедия вызывала страсти и сопровождалась воплями отчаяния, поскольку в V-IV вв. до н.э. античность еще не созрела до осознания всей безвыходности своей внеличностной структуры. Впрочем, и у Софокла Эдип не только издает вопли отчаяния, но, в конце концов, тоже приходит к всеутешительному спокойствию. Мы сейчас не должны лишь забывать того, что аисторическая "эстетика Адрастии" есть самый настоящий трагизм, который, однако, приводит Плотина вовсе не к отчаянию, а, напротив, - к внутреннему покою и утешению.

Трагический аисторизм есть последняя физиономическая наглядность "эстетики Адрастии" у Плотина.

Так Древо тайное растет душой одной

Из влажной Вечности глубокой,

Одетое миров всечувственной весной,

Вселенской листвой звездноокой:

Се, Древо Жизни так цветет душой одной.

Восходят силы в нем в мерцающую сень

Из лона Вечности обильной,

И силы встречные струятся в сон и тень

На лоно Вечности могильной, -

Где корни звездную распростирают сень.

Глядятся Жизнь и Смерть очами всех огней

В озера Вечности двуликой;

И корни - свет ветвей, и ветви - сон корней,

И все одержит ствол великий, -

Одна душа горит душами всех огней.

...Вся жизнь - игра.

И всё сменяется в извечной перемене

Красивой суеты. Всему - своя пора.

Всё - сон и тень от сна. И всё улыбки, речи,

Узоры и цвета (то нынче, что вчера) -

Чредой докучливой текут - и издалече

Манят обманчиво. Над всем - пустая твердь.

Играет в куклы жизнь, - игры дороже свечи, -

И улыбается под сотней масок - Смерть...

(Вячеслав Иванов)

Библиография (опущена)

Примечания

Часть Первая

1. Настоящая книга является 6-м томом многотомного исследования А.Ф.Лосева "История античной эстетики" (т.1 - 1963 г., т.2 - 1969 г., т.3 - 1974 г., т.4 - 1975 г., т.5 - 1979 г.). В ссылках - ИАЭ с обозначением тома и страницы. - Ред.

2. Frank E. Plato und die sogenannten Pythagoreer. Halle, 1923 (имеется позднейшая перепечатка).

3. О пифагореизме Спевсиппа и Ксенократа - ИАЭ III, с. 414.

4. Diels9 гл. 14, 1. 4.

5. Diog. L. 8, 22.

6. Отрывок из него можно читать у Дильса, гл. 14, 7.

7. Rоhdе Е. Psyche. Tubingen, 1925, 9-10, Aufl. S. 106, примеч. 2.

8. Томсон Дж. Первые философы. М., 1959, с. 137-251.

9. The Pythagorean texts of the Hellenistic period. Collected and ed. by H. Thesleff. Abo, 1965. Ввиду того, что в этом издании не содержится общей нумерации фрагментов, в дальнейшем мы будем приводить цитаты путем указания на страницы этого издания и после запятой - на номер строки данной страницы.

10. Тhеiler W. Untersuchungen zur antiken Literatur. Berlin, 1970, S. 507, Anm. 12. По поводу возможности неоплатонической интерпретации философии Модерата возникла целая литература, с которой можно ознакомиться по книге: Kramer H.J. Der Ursprung der Geistmetaphysik. Untersuchungen zur Geschichte des Piatonismus zwischen Piaton und Plotin. Amsterdam, 1964. S. 251-253,

11. Julg H. Neupythagoreische Studien. Wien, 1892.

12. Греческий текст "Золотых стихов" содержится в изд.: Jamblichi. De vita Pythagorica liber, recensuit A. Nauck. Petropoli, 1884, p. 204-207 (с подробным исследованием памятника, написанным А. Наукой). Имеется два русских перевода (ниже, с. 736).