Страница 156 из 259
3. Гермоген и греческая классика
С противоречивостью суждений Гермогена можно вполне примириться. Они были естественны для тех, кто пытался реставрировать греческую классику.
И все-таки, несмотря на, казалось бы, некоторую несогласованность этих рассуждений, важно то, что "качества" речи у Гермогена не утеряли еще традиционного античного представления об этосе стилей. Здесь, можно сказать, качества человеческого характера выливаются в форму словесного изображения, как бы вылепливаются им (ср. plasso - леплю, plasma - изображение, лепной образ, выдумка). Все перечисленные выше "идеи" Гермогена составляют аналог нескольких человеческих, достаточно сложных характеров, то значительных, то приподнятых, выразительных и прекрасных, то живых, полных свежести и пленительной простоты, изящества и скромности, а то и резкого, язвительного и грубого начала. Классическое учение об этосе художественного произведения и особенно ораторской речи в полной мере проявляется здесь у позднего ритора.
В связи с этим отметим, что Гермоген требует от оратора сделать речь "красивой", "нарядной", "украшенной", отличающейся тщательностью и "красотой отделки", "яркостью". Эта яркость, в зависимости от типа речи, может быть "свежей" и вызывается "сладостной простотой", или красотой "искусного сочетания" слов; но она может быть и "внушительной" в речи приподнятой или блистательной. "Красивое" сочетание равнозначно у Гермогена "сладостному" потому, что оно делает речь похожей на метрическую и вкладывает в нее "приятность для чувств" (II 4). Сладость в свою очередь - это "украшение простоты", или "некая красота простоты" (II 3).
Простому слогу свойственны "сладостные слова". "Сладостная речь" доставляет удовольствие даже своим стяжением. Этой речи присущи обороты, свойственные "красивому и разукрашенному слогу" (II 4). Речь может приобретать не только "живость", но и "яркость". Тропы могут быть "неуклюжими", "грубыми", "навязчивыми", а к свойствам речи относят "пленительность", "свежесть" и "приятность" слога (II 5).
Поэт, по мнению Гермогена, "по природе своей" заботится о "значительности" и "приятности" речи, тем самым "возвышая" то, что "по природе своей, скорее, красиво и приятно" (II 3).
"Простые" мысли относятся к "искреннему" слогу (II 7). "Чистота" тоже непременный компонент разных стилей. "Чистыми" Гермоген именует "краткие колоны" и "правильные фигуры", противопоставляя "чистоту" обстоятельности, а значит, понимая "чистоту" как краткое выражение мысли, не отягченное примесями. Поэтому "чистота" родственна "простоте" (II 3). Гермоген требует в "прекрасной" речи соответствующее ей сочетание слов и определенную меру в степени применения тех или иных слов.
Все подобного рода субъективно-чувственные характеристики качеств речи и ее оборотов не мешают, однако, Гермогену преклоняться перед "мастерством" великих ораторов классической Греции, той великолепной техникой, которая производит впечатление удивительной простоты и незамысловатости.
В речи Демосфена "О венке" проявляется не "видимое мастерство", а "правда и характер" в соединении с "красотой и резкостью". "Неизбитые, глубокие, сильные мысли" свойственны подлинному "мастеру", пишет Гермоген. Почти все речи Демосфена и Лисия, по его мнению, - пример "невыявленного мастерства", то есть внешней непринужденности и естественной простоты. Они по сути дела исполнены "великолепного мастерства, которое, однако, не выставляется напоказ" (II 9).
Живописные характеристики "качеств" Гермогена вызывают в памяти Дионисия и Деметрия с их увлеченностью музыкой ритмов и метров{394}. Все эти риторы к тому же оперируют множеством эстетических категорий, далеко выходящих за пределы только прекрасного. Пользуясь "качествами" Гермогена, можно составить представление и о других эстетических категориях, таких, как трагическое, комическое, ирония, юмор, шутка, наивное. Однако выражены эти категории непосредственно жизненным способом, лишенным аналитически-логического мышления, что характерно не только для Гермогена, но и для его предшественников. Может быть, эта недостаточность оборачивается вместе с тем и определенным достоинством, так как в ней еще не умерло, несмотря на увлечение внешним классификаторством, обще античное целостное восприятие объекта исследования, чем бы он ни явился - космосом, вещью или словом. И это спасает Гермогена и его предшественников от полного разрыва формы и содержания. Наоборот, содержательный момент очень силен у Гермогена, когда он с вдохновением говорит о внушительности, стремительности, правдивости речи, об оттенках того или иного этоса в живом слове, произнесенном с учетом многих, вполне конкретных обстоятельств. Слово, таким образом, наполняется у Гермогена биением жизни, которая неистребима, несмотря на все большее ограничение красноречия рамками чисто схоластических штудий.
Идеалом Гермогена среди всей этой условной риторики все еще остается недосягаемый Демосфен, во всем многообразии живой, страстной, политически действенной речи, явившейся предметом пристального анализа позднеантичного знатока и наставника риторики.
§6. Цицерон
Крупнейшим теоретиком художественного слова был римский оратор и политик Марк Туллий Цицерон (106-43 гг. до н.э.), сочинения которого изобилуют рассуждениями на самые разнообразные темы философии, эстетики, поэтики и риторики. Цицерон был учеником Посидония, которого в 78 г. до н.э. он слушал на Родосе и к учению которого в духе стоического платонизма он был близок. С Посидонием Цицерон находился даже в близких личных отношениях. И если нам трудно установить зависимость Цицерона от Посидония именно в области эстетики, то нетрудно зато отметить то вообще новое, что мы у Цицерона находим по сравнению с предыдущей эллинистической эстетикой и что так или иначе должно находиться на линии посидонианствующей мысли.
1. Красота в природе и космосе
Трактаты Цицерона "Об ораторе", "Брут, или О знаменитых ораторах", "Оратор"{395} в полной мере выявляют теорию и практику риторического искусства, хотя у Цицерона, широко понимавшего мастерство красноречия, вполне естественно можно найти общеэстетические вопросы, характерные для греко-римской классики, такие, как совпадение эстетического и утилитарного (De orat. III 45-46), необходимость для оратора соединять искусство и знание (I 6), природа и виды комического (II 54) и мн. др.
В трактатах "Об обязанностях", "О природе богов", в "Тускуланских беседах", где особенно отчетливо чувствуется философское осмысление Цицероном человека в обществе и в мире, а также идеи о всеобщих связях, великолепно и разумно устроенного богами - демиургами космоса, эстетические идеи Цицерона ничуть не менее значимы, чем в его риторических сочинениях. Наоборот, здесь еще больше простора для воплощения разной степени прекрасного и морально хорошего, полезного. Поэтому искусство служит наслаждению и необходимости в одно и то же время (De nat. deor. II 59, 14){396}, а красота, порядок, мера физического тела и духовно слаженной жизни, украшенной добродетелями, достойна удивления (De offic. I 28, 98; I 40). Искусство, достойное свободного человека, отграничено от разных ремесел и занятий низкого рода, в то время как порядок и честность присущи медицине и архитектуре, в которых объединяется польза и благоразумие (De offic. I 42, 150 сл.; De nat. deor. II 60, 150). Красота в понимании Цицерона иерархийна, как и искусство (Tusc. disp. I 26, 64; De nat. deor. II 48, 145). Она совпадает с добродетелью и совершенными произведениями природы (Tusc. disp. IV 13, 30; I 2, 4; I 4, 14; I 27, 95), хотя трактуется как нечто нравящееся само по себе (De offic. II 9, 32).
Цицерон чрезвычайно высоко ставит красоту космоса, природу (De nat. deor. II 7, 18), являющихся образцом для человеческого подражания (II 14, 37). Однако никакое искусство не может состязаться с природой в изобретательности (I 33, 92; II 32, 81). Природа - это "наша общая мать", и все, рожденное ею, "совершенно в своем роде" и целесообразно по своему предназначению.
Цицерон воздает хвалу целесообразной деятельности природы, рисуя все богатство живого мира, начиная от растений, цветов и плодов, переходя к животным и, наконец, к человеку и человеческому уму, "извлеченному из божественного духа", и которого ни с чем нельзя сравнить, "кроме самого бога".