Страница 166 из 191
Чтоб обличить и уничтожить ложь и клеветы латинян, обвиняющих восточную нашу Церковь и полагающих, что, по отступлении от нее Западной, то есть Римской, Церкви, нет в нашей более ни чудес, ни новых святых, прославленных Богом, – святейший Нектарий, поставленный патриархом Иерусалимским в 1660 году от Рождества Христова, говоря о многих новых святых, просиявших в Восточной Церкви, повествует, между прочим, и о святом Григории Фессалоникийском.
На острове Сантурине в день памяти божественного Григория – именно во вторую неделю Великого поста – франки разгулялись: набрали с собою мальчиков и пустились плавать на легких каиках, или лодках, по морю, при совершенной тишине и ясной погоде. Между тем, как они таким образом веселились, демон внушил им злую мысль на собственную их погибель – всплескивая руками, как неистовые, они и безнравственные их дети вопили:
– Анафема Паламе! Анафема Паламе! Если свят Палама – путь утопит нас!
И божественный Григорий Палама, по их собственному суду, испросил им у Бога желаемое ими отмщение. Пучина зевнула – и несчастные вместе с каиками погрузились в море и потонули. Это чудо подтверждает и Иерусалимский патриарх Досифей[316]. Таким образом Бог проявил славу Григория, как единого от великих Своих святых, в которых Он и дивен, и страшен.
В пространном житии святого Григория между прочими другими помещается следующее замечательнейшее и назидательнейшее чудо, совершенное им уже по исходе из этой временной жизни.
Инок, по имени Ефрем, пришедший из Кастории в Солунь, рассказывал о себе следующее. «Два года тому назад необходимость заставила меня пойти из моей обители в Фессалию. Исполнив там свои нужды, я на обратном пути потерпел несчастие: по моей неосторожности в правую ногу мою вонзилась терновая игла, отчего я чувствовал сильную боль в течение нескольких дней; потом из правой ноги не знаю каким образом перешла боль в левую и так была сильна, так невыносима, что я не мог ни заснуть, ни даже укрепиться пищею.
По прошествии нескольких дней на ноге появилась ужасная опухоль и открылось более сорока ран, знаки которых видны и теперь, по исцелении. Из ран текла заразительная и нестерпимо гнилая материя. Так протекло полтора года. Все пособия врачей были совершенно безполезны, так что я отчаялся в выздоровлении от этой болезни и даже тяготился уже самою жизнью.
В таком мучительном положении услышал я наконец от соотечественников моих и от приходящих из Солуни о весьма многих и преславных чудесах дивного Григория – верил от сердца слышанному и, судя по чудесам и знамениям, не иначе думал о нем, как о великом светильнике Церкви, исполненном апостольской силы и благодати. При такой вере я обратился к нему с теплой молитвой.
Лежа на болезненном одре, я горько плакал и просил у святого Григория исцеления, обещаясь тотчас по исцелении сходить в Солунь для поклонения святым его мощам и для заявления всем величия Божия и благодати, данной ему от Господа. Окончив свою молитву, я заснул – и вот, вижу, приходит ко мне старец в архиерейском облачении. Он, казалось, поприветствовал меня, потом сел близ меня и спросил о здоровье.
Вместо ответа я показал ему больные ноги и раны и рассказал о страданиях, какие вынес в течение полутора лет. Тогда он охватил обеими руками мою ногу, начал выдавливать из ран и выдавил всю гнилую материю. «Теперь будь покоен: болезнь твоя кончилась», – кротко сказал мне явившийся и удалился. После этого видения я погрузился в сладкий сон, какого никогда в течение болезни у меня не было.
Между тем, настало время утрени: я почувствовал в себе силы, не ощущая уже никакой боли в ногах, и, опираясь на свой жезл, явился в церковь на славословие. Изумленные внезапным моим появлением в церкви, братия окружили и спрашивали меня, как я внезапно получил здравие. Я рассказал им о чуде преславного исцеления и привел их еще в большее удивление.
Прошло после того 8 дней. Я чувствовал себя совершенно здоровым и потому отправился в Божественный храм, в котором находится священный образ чудотворца Григория, чтобы поклониться ему, и в чувстве сердечного благодарения возвратился в монастырь. Но этого мало: нужно было исполнить обещание, которое дал я божественному своему врачу, прося от него исцеления, а, между тем, время было зимнее – значит, и путешествие, особенно мне, старику, – тяжкое и трудное.
Оставлю путешествие в Солунь, – сказал я сам себе, – потому что теперь не то время. А вместо исполнения обещания странствовать в Солунь я попрошу обитель отправить торжественную службу святому Григорию – и таким образом воздадим Богу должное благодарение и честь святому угоднику. Так я и сделал.
Но неприятно это было святому Григорию. За чудом моего исцеления следовали новые знамения. До наступления еще того дня, когда мы готовились в обители торжествовать память его, появилась у меня сильная горячка: снова показалась жестокая опухоль на ноге и боль не менее прежней. Я тотчас понял причину новой болезни, начал горько каяться в моей неблагодарности к святому Григорию и непременно обещался исполнить обет, как только получу здравие.
Чрез день после сего болезнь моя совершенно исчезла, и я, пробыв недолго в обители, прибыл пешим в Солунь для поклонения священному гробу моего исцелителя[317] и всюду прославлял чудеса, которые чрез него сотворил надо мною Бог. Дивному во святых Своих Богу – слава и держава во веки веков. Аминь».
Страдание святого новомученика Константина[318]
Родиной святого новомученика Константина был безводный остров Идра. Он родился от христианских родителей, отца Михалаки и матери Марины. Достигнув восемнадцатилетнего возраста, Константин перешел на жительство в Родос и поступил там в услужение к родосскому правителю Хасану. Прожив некоторое время в доме Хасана, Константин своей расторопностью, честностью и примерным усердием обратил на себя внимание своего господина, который положил в своем намерении отторгнуть эту кроткую овцу от стада Христова и привести оную в стадо козлищ, т.е. в магометанскую веру.
Хасан успел в своем замысле при помощи диавола, который, как уже погибший и осужденный на вечное мучение, по зависти своей не желал, чтобы верующие во Христа наслаждались райскими добротами, которых он за гордостное высокомерие лишился, почему день и ночь рыкает, подобно льву, ища поглотить в свою ненасытимую утробу последователей Христовых и чрез это сделать их участниками с ним вечных мук.
Итак, улучив удобное время, Хасан, призвав Константина, сперва ласками, а потом разными подарками убедил его отречься от Христа и сделаться магометанином.
Как только Константин отвергся от Христа, тотчас дали ему магометанское имя Хасана, и жизнь его в доме правителя Родоса приняла другой оборот: ему дана была другая, высшая, должность; даны деньги, и все служащие в доме Хасана начали почитать и уважать его. Но все это, как временное и скорогибнущее, быстро присмотрелось, и отверженник мало-помалу начал приходить в себя; совесть стала обличать его в глубоком его падении.
Вследствие этого он начал тосковать и втайне от товарищей плакать и рыдать о тяжком своем грехопадении. И таким образом отверженник прожил у своего обольстителя три года.
Господь Бог, видя сердечное сокрушение отверженника, внушил ему благую мысль: обратиться к духовнику и раскаяться в своем падении. Не медля нимало, он послушался сердечного гласа и, избрав удобное время, отправился к духовнику, которому исповедал свое глубокое падение. Духовник, поболев душою о столь тяжком согрешении, посоветовал ему удалиться из Родоса и где-либо в другом отдаленном месте залечивать душевные раны покаянием, а Господь Бог не замедлит явить ему Свою милость.
Но Константин просил у духовника благословения, чтобы, не удаляясь с Родоса, теперь же отречься от мерзкого Магомета и исповедать себя опять верующим в Господа нашего Иисуса Христа. Духовник, видя его ревность и будучи неуверенным в его мужестве, притом боясь, чтобы он в столь младых и юношеских летах, убоявшись лютых мук, вторично не отрекся от Христа, отклонил его от этой несвоевременной мысли и желания, предоставляя его намерение времени и тому возрасту, в который человек более тверд бывает в своих убеждениях, и тогда уже, предварительно подготовившись постом, бдением и молитвою, предать себя на мученический подвиг, но и то лишь только тогда, если на это будет воля Божия.