Страница 12 из 23
И это сбылось. В 397 году скончался престарелый архиепископ константинопольский Нектарий, и, таким образом, овдовела первенствующая кафедра восточной Вселенской церкви. На эту то славную кафедру Промысл Божий и возвел св. Иоанна, чтобы сделать из него не только великого святителя, но и великого мученика за правду.
Глава третья
Св. Иоанн Златоуст на престоле Константинопольском (398–404 гг.)
Когда св. Иоанн доканчивал свою пастырскую деятельность в Антиохии, в политическом состоянии мира совершилась важная перемена. В 396 году скончался император Феодосий, который вместе с собою унес в могилу и последние отблески величия Римской империи. У него осталось два сына – Аркадий и Гонорий, и он, чтобы не возбуждать неприязни между ними, а главным образом не считая ни одного из них способным принять на себя все бремя управления громадной империей, притом явно клонившейся к упадку, разделил между ними империю, предоставив Гонорию запад, а Аркадию – восточную ее половину. Оба они были еще люди молодые и притом недостаточно щедро наделенные от природы для того, чтобы с достоинством и успехом проходить возложенное на них трудное служение.
Неудивительно поэтому, что действительными правителями государства были не они, а окружающие их приближенные, среди которых первенствующее место занимали: на западе знаменитый полководец Стилихон, а на востоке не менее знаменитый царедворец евнух Евтропий. Последний, выйдя из рабского состояния благодаря разным случайностям и особенно своему природному уму, сумел заслужить благорасположение к себе покойного императора Феодосия, перед смертью возлагавшего на него важные поручения, и после его кончины, конечно, сделался главным опекуном молодого Аркадия и действительным правителем государства. Этот евнух и был тем орудием, чрез которое Промысл Божий привел св. Иоанна на кафедру константинопольскую.
Когда, по смерти архиепископа Нектария, возник вопрос о преемнике ему, то разрешить его было нелегко. Положение было весьма важное, и потому немало заявлялось притязаний на него. Аркадий не знал, что делать и кого предпочесть. Тогда выручил его из затруднения Евтропий. Как человек, не чуждый религиозности, он интересовался церковными делами и в бытность свою в Антиохии не преминул послушать знаменитого антиохийского проповедника. Иоанн произвел на него своими проповедями сильное впечатление, и теперь Евтропий и подсказал императору, как было бы хорошо для церкви столичного города его империи иметь во главе своей такого знаменитого пастыря. Аркадий согласился, и немедленно областеначальнику востока Астерию дано было тайное поручение взять и привезти Иоанна в столицу. Распоряжение было неожиданное и для Иоанна, и для антиохийского народа, и исполнить его было не легко. Антиохийцы ни за что не согласились бы добровольно расстаться со своим возлюбленным пастырем, а всякое насилие повело бы к мятежу. Поэтому дано было распоряжение взять Иоанна хитростью, что и сделано было Астерием, который, вызвав Иоанна за город как будто для совместного поклонения мощам св. мучеников, приказал взять его в колесницу, которая и помчалась в Константинополь.
Смиренный пастырь, узнав о действительной цели его вызова за город, конечно, погоревал, бросая прощальный взгляд на родную Антиохию, где он так много трудился для блага своего возлюбленного народа; но, послушный Промыслу Божию, вполне примирился с этим обстоятельством и спокойно приближался к царствующему граду. Император милостиво встретил знаменитого пастыря и, чтобы придать больше торжественности и блеска его хиротонии, вызвал для этого многих епископов, которые во главе с патриархом александрийским Феофилом и рукоположили Иоанна 26 февраля 398 года в сан архиепископа константинопольского.
Теперь Иоанн не был уже простым пастырем проповедником провинциального города. Он был архиепископом столицы, патриархом царствующего града, восседал на престоле второго Рима. Положение его было весьма высокое, но вместе с тем и трудное. Церковь константинопольская, основанная по преданию св. ап. Андреем, пережила много превратностей и со времени возведения Византии в степень столицы восточной империи приобрела великое, первенствующее на Востоке значение. Она в действительности была средоточием церковнорелигиозной и духовной жизни всего Востока. Но вследствие именно такого положения она сильнее всего и обуревалась различными веяниями. В столице находили себе приют и опору всевозможные лжеучения, которые быстро прививались среди легкомысленного, преданного наслаждениям населения, и приверженцы которых умели находить себе доступ даже к императорскому двору. Вследствие этого бывали времена, когда лжеучение, особенно арианство, нагло торжествовало свою победу в столице, угрожая совершенно вытеснить православие.
Так именно было еще недавно, при Григории Богослове, который, прибыв в Константинополь, с прискорбием видел, что все важнейшие четырнадцать церквей столицы находились в руках ариан, и православие ютилось только в одной домовой церкви, которая под его благотворным пастырством сделалась источником восстановления, или воскресения, православия. Но хотя православие было восстановлено, однако влияние лжеучения было так велико, что и этому великому архиепископу богослову трудно было пасти столь распущенную и в духовном, и в нравственном отношении паству, и потому он вскоре по возведении его в сан архиепископа отрекся от этого высокого сана.
Преемником ему был избран Нектарий – из светских придворных сановников. Этот иерарх отличался благочестием, но он был слишком слаб для столичной кафедры, и хотя его правление было ровным и спокойным, однако все ясно чувствовали, что на престоле столицы требуется иной пастырь, который имел бы достаточно мужества для того, чтобы не только умолять, но и запрещать, и вообще показывать твердость церковной власти, когда потребуют того обстоятельства. У Нектария не было такого мужества, и потому после него столичная церковь осталась в довольно неустроенном состоянии. Народ, всецело преданный наслаждениям и страстям, не уважал своих пастырей, а последние, не исключая и епископов, вели также совершенно мирскую жизнь.
Все это глубоко поразило и огорчило Иоанна. Если он в Антиохии видел так много недостатков и пороков, с которыми и вел непримиримую борьбу, то там это были недостатки неразумной паствы, которая нуждалась во вразумлении со стороны пастырей; а здесь и сами пастыри требовали не меньших вразумления и наказания. И св. Иоанн сразу понял, на какое трудное и ответственное место поставлен он Промыслом. Еще в юности он сознавал всю высоту и тяжесть епископского служения и потому то и уклонился от него, скрывшись от своего друга Василия. Теперь, помимо своей воли оказавшись на кафедре первенствующей церкви, он еще более мог убедиться в этом. Но теперь он уже не избегал тяжести своего служения. Напротив, поставленный на столь высоком и трудном месте, он как истинный пастырь церкви порешил показать себя достойным своего звания и мужественно вступил в отправление своего многотрудного служения.
Первым его делом было показать себя своей новой пастве в качестве пастыря учителя. Этого от него ожидал более всего и народ, знавший о его блистательном красноречии и предвкушавший великое удовольствие – послушать знаменитого проповедника. И действительно, первые беседы св. Иоанна в Константинополе собирали бесчисленное множество народа, и архипастырь мог радоваться такому усердию его паствы к слушанию слова Божия. С боговдохновенною силою из уст его лились золотые слова назидания и истолкования слова Божия, слушатели приходили в неописанный восторг, и своды храма оглашались шумными, часто неистовыми рукоплесканиями и всевозможными знаками одобрения. Подобные знаки одобрения Иоанн порицал еще в Антиохии, видя в них проявление суетности человеческой; не мог сочувственно относиться к ним и теперь. Но его огорчение становилось тем сильнее, по мере того как он убеждался, что эти шумные одобрения здесь были еще менее знаком проникновения слов назидания в душу слушателей, чем среди антиохийского народа, и, напротив, это было лишь доказательством крайней суетности его новой паствы, не отличавшей церкви от театра. Слушателям, очевидно, нравился блеск красноречия проповедника, а не сила назидательности его слов.