Страница 2 из 7
Константинопольскому Собору 381-го года принадлежат, строго говоря, не семь правил, а четыре первых. Три остальных правила были изданы в 382 году на другом, более скромном по представительству Соборе, проходившем также в столице [13]. Весьма показательно, что из названных четырех правил, три (2-е, 3-е и 4-е) посвящены урегулированию взаимоотношений Александрии и Константинополя, и делают они это явно вопреки энергичным стремлениям Александрии влиять на церковные дела за пределами отведенной ей территории.
Вот текст 2-го правила Константинопольского Собора 381 г.: "Пусть епископы не устремляются в церкви, находящиеся за пределами диэцеза, и не расстраивают дела церквей. Но, согласно правилам, пусть Александрийский епископ правит только в Египте; епископы Востока пусть пекутся о делах только Востока, с сохранением преимуществ Антиохийской Церкви, признанных Никейскими правилами; епископы диэцеза Асия пусть управляют только в Асии, диэцеза Понт только в Понте, епископы Фракии только во Фракии. Без приглашения епископы не должны переходить границ своего диэцеза для хиротонии или какого-либо другого церковного дела [...]". Это правило делит восточную половину христианской Империи на части, равные гражданским диэцезам; эти "церковные" диэцезы становятся основной "единицей невмешательства". Однако оно ничуть не упраздняет самостоятельности устроенных Никейским Собором митрополичьих провинций, о чем ясно сказано в концовке этого правила: "При сохранении приведенного выше правила о церковных диэцезах, очевидно, что дела каждой провинции будет устраивать Собор именно этой провинции, как и определено в Никее" [14].
Зачем же в таком случае понадобилось заводить речь о "церковных диэцезах", территориальных единицах, существенно больших, нежели провинции? В ходе арианской смуты, в течение последующих за Никейским Собором пятидесяти лет, сама церковная жизнь Востока Империи показала, что при подобных "катастрофах" провинции стремятся к объединению в более крупные области, для борьбы со своими идейными противниками. Со всей наглядностью это положение проявилось на примере Египта, сохранявшего верность Православию, и диэцеза Восток, ставшего оплотом арианства. И вот, поскольку сам предмет противостояния к моменту Константинопольского Собора исчез, Собор, призывая епископов заниматься своими внутренними делами, т.е. делами провинций, все же не может и не хочет обойти наличный прецедент и крайним пределом активности епископов полагает диэцезы.
Что особенно примечательно в данном правиле, если вернуться к нашей основной проблеме? Хорошо заметно, что епископы всех диэцезов несут нечто вроде коллективной ответственности за дела своих областей: (епископы Востока пусть пекутся о делах только Востока..., епископы диэцеза Асия пусть управляют только в Асии, диэцеза Понт только в Понте, епископы Фракии только во Фракии), и лишь для Египта сделано исключение, где утверждается безраздельный авторитет Александрийского папы (пусть Александрийский епископ правит только в Египте).
Однако, это правило не привносит ничего нового в уже сложившийся и крепкий авторитет Александрии внутри своей области. Отцы Собора как будто хотят напомнить Александрийским папам забытые ими в продолжении арианской смуты границы их юрисдикции, - границы, начинавшие казаться самим Александрийцам уже слишком скромными для них. Собор ставит Александрийских епископов на прежнее место, отказывая им в праве вмешательства в дела других диэцезов, - например, Востока, где они поддерживали тяготевшую к маркеллианству группу епископа Павлина, или Фракии, где произошла трагикомическая история Максима Киника.
Третье правило, достаточно известное, вызвано отчасти той же причиной: церковные дела столицы Империи должны быть надежно защищены от вмешательств извне, тем более, что в гражданском отношении Константинополь был изъят из всех административно- территориальных структур. Вот его текст: "Епископ Константинополя пусть имеет преимущества чести вслед за Римским епископом, ввиду того, что этот город второй Рим" [15]. Однако преимущества чести еще не давали столичным Предстоятелям никаких формальных преимуществ власти.
Четвертое правило не требует комментариев: "О Максиме Кинике, и о произведенном им бесчинии в Константинополе, мы постановили, что Максим не был епископом, и теперь он не епископ, а также все, поставленные им на какую бы то ни было степень клира; и все, что сделано относительно него, или им самим недействительно" [16].
На Соборе присутствовал сменивший Петра на Александрийской кафедре епископ Тимофей. Он не сопротивлялся открыто принятию этих, прямо скажем, уничижающих александрийское самомнение правил. Скорее всего, Тимофей промолчал по причине недвусмысленной и твердой позиции Императора, который со своей стороны издал проскрипционный указ в отношении Киника [17]. Тимофей Александрийский активно проявил себя в другом деле: по своем прибытии на Собор, он вместе с Фессалоникским епископом Асхолием и Оксиринхским Дорофеем начал опротестовывать допустимость перевода Григория Богослова в Константинополь из Назианза, что, в конце концов, как известно, вызвало уход св. Григория.
Как показывает дальнейшая история, Александрия не признала постановлений Константинопольского Собора, как церковно-политических, так и вероучительных [18].
Св. Григория сменил на Константинопольской кафедре Нектарий, умный политик, не торопившийся афишировать рост авторитета своей кафедры. Первым столичным Предстоятелем, который на самом деле начал активно утверждать свои права во Фракии и Асии, стал святитель Иоанн Златоуст (398-404). Он сопровождал, в диаконском сане, своего епископа Мелетия Антиохийского на второй Вселенский Собор, и вероятно хорошо помнил, как высоко отцами Собора был поставлен "Град Царя" в церковных делах. Самый яркий пример такого рода активности св. Иоанна его председательство на епархиальном суде в 400-м году в Эфесе, епископ которого Антонин устроил своеобразный "аукцион" вакантных епископских кафедр в подведомой Эфесу церковной области [19].
В то время Александрийскую кафедру занимал папа Феофил (385-412). Сам факт избрания на столичную кафедру антиохийского пресвитера Иоанна не мог его не раздражать, ведь он прочил на нее своего ставленника, александрийского пресвитера Исидора [20]. Разумеется, Феофил, не добившись успеха в момент выборов, должен был внимательно наблюдать за всеми важными действиями святителя Иоанна. Удобный повод показать свою силу Александрийскому Предстоятелю нашелся довольно скоро.
Осужденные и отлученные Александрийским Собором монахи, - "долгие братья", почитатели Оригена, в поисках защиты бежали в Константинополь. Златоуст не принял перебежчиков к церковному общению, но в письме к Феофилу просил смягчить им приговор. В ответ Феофил выразил свое недовольство "вмешательством" Златоуста, заявив, что тот не знает Никейского законодательства о невмешательстве за пределы местных Церквей. На самом деле, вмешательства в "заграничный" церковный суд со стороны св. Иоанна не было, ибо он не думал самостоятельно пересматривать это дело. Между тем, "долгие братья" в августе подали прошение о том, чтобы их дело рассматривал суд по апелляции от префекта столицы, а делом Феофила (как обвиняемого ими) занялся Константинопольский епископ. Прошение это было принято, и Феофила вызвали в столицу.
На первый взгляд, ситуация для Александрийского папы сложилась весьма тягостная, однако он извлек из нее для себя лично и для своей кафедры максимум пользы. Дело в том, что он быстро нашел в столице нужные "опоры" для противостояния местному епископу, например, в лице обиженной Златоустом августы и ее окружения, но, кроме того, и в лице асийских епископов, в церковные дела которых святитель Иоанн не стеснялся вмешиваться. В результате этих трудов Феофилу удалось составить свой собственный Собор "При Дубе", близ Халкедона, осудивший самого Златоуста, причем в вину ему вменялось вмешательство в чужие епархии и поставление там епископов [21].
Что касается роли епископа Феофила Александрийского в осуждении св. Иоанна Златоуста, заметна ее схожесть с ролью Александрийского же епископа Тимофея в судьбе св. Григория Богослова. И тогда, в 380-м году (так же, как и в 398-м) имела место неудачная попытка Александрии провести свою кандидатуру на столичную кафедру. За крахом этих замыслов в обоих случаях последовали интриги Александрийских Предстоятелей, что в результате привело к уходу св. Григория и смещению св. Иоанна. Таким образом, хотя Александрия вела борьбу за доминирование на Востоке Империи, к активной внешнецерковной политике она перешла в конце IV-го столетия; при этом она безошибочно распознавала своего главного соперника в церковных делах, - столичную кафедру. Как видим, политика Александрийских епископов в этом направлении становится преемственной и единообразной.