Страница 9 из 43
- Прости, не курю, - отвечаю.
- Бывает, - миролюбиво отвечает бомж и идет дальше:
Разрезвился подо мной
- Постойте, - окликаю его, - спросить хочу
И тут же задаю ему вопрос, после которого и он и я начинаем дико смеяться другого слова не подберу. Догадались, о чем я его спросил?
- Как пройти в библиотеку? под дружный смех присутствовавших озвучила вопрос писателя бомжу Надежда Михайловна.
- В пять часов утра! Ой, мамочки, не могу! заливалась Ольга.
- Это Вицин в "Операция "Ы" говорит
- А то мы не знаем, Татьяна Ивановна, - под новый взрыв смеха заметила заведующая.
Писатель, как опытный рассказчик, с невозмутимым видом выдержал паузу, дождался тишины, и продолжил:
Отсмеявшись, незнакомец задумался, приняв позу роденовского мыслителя. Задумался надолго. Я даже подумал, что бомж уснул. Ан нет: он, посмотрев мне в глаза, с виноватой улыбкой произнес:
- Прости, браток, я ведь в библиотеке лет двадцать не был
И вдруг радостно:
- Вспомнил! Библиотека у нас находится на улице Советской.
Господи! Да я и сам это знаю. А бомж, повернувшись и, удаляясь от меня, почти без паузы, завел свою шарманку:
Ой, налетели ветры злые,
Да с восточной стороны
И сорвали
- Слушайте, а где она у вас, эта треклятая Советская улица?
Мужик остановился, круто развернулся и Мне этого никогда не забыть: он принял позу Маяковского, читающего стихи, то бишь широко расставил ноги, плечи расправил. Затем бомж резко вскинул правую руку в сторону от себя: "А у нас весь Некоуз улица Советская!" И столько в этих словах было гордости за свой родной поселок, что мое плохое настроение вмиг улетучилось. Тем более, мужик оказался прав: улица Советская составляла своеобразный стержень поселка и тянулась через весь Некоуз.
Но мои встречи с местными оригиналами на этом не закончились. Минут через тридцать двери библиотеки мне, уже изрядно замерзшему, открыла миловидная девушка лет двадцати-двадцати двух. Я понял, что меня ждали: на столе кипел самовар, в тарелках лежали пирожки и бутерброды. Это было весьма кстати, но, согласитесь, в незнакомом месте, рядом с незнакомым человеком не хотелось поглощать еду в полной тишине. Задаю один вопрос девушке, другой, третий. Но на все мои вопросы только "да", "нет" и "не знаю".
- Сколько жителей в Некоузе?
- Не знаю.
- Чем здесь народ занимается?
- Не знаю.
- Сама ты жизнью довольна?
- Да.
- Где-нибудь училась?
- Нет.
- А хочешь?
- Не знаю.
И далее все в том же духе. Но, похвастаюсь, я ее разговорил, честное слово! Очень много Аня, так звали девушку, рассказала. А когда говорила о своей любимой лошади, - ее семья держала лошадь, - увлеклась. И, знаете, насколько был образен и чудесен ее рассказ, что я забыл о бутербродах
Когда спустя год или два, я, уже подружившийся с некоузцами, вновь приехал к ним презентовать свою вторую книгу, первым делом спросил у директора библиотеки:
- Людмила Дмитриевна, а где у вас Аня?
- Запомнили? У нее сегодня выходной.
- Жаль, хотел с ней поздороваться.
- Понравилась?
- И это тоже. Но она мне поначалу странной показалась: что ни спрошу "не знаю", "да" и "нет" - только и слышу.
Людмила Дмитриевна рассмеялась:
- Сейчас могу вам сказать. Мы ей строго-настрого наказали: к нам едет писатель. Это очень любопытный народ, писатели. Он наверняка станет тебя обо всем расспрашивать. Кто его знает, может, потом такое о нас понапишет! Так что ты, говорим мы Ане, за весь Некоуз отвечаешь. Вот она и ответила
Ну вот, а потом было самое первое в моей жизни выступление перед читателями. В девять часов утра. А потом меня ждало Брейтово. Теперь для меня это место, где живут мои дорогие друзья, а тогда Приезжаю село оно и есть село. Сама библиотека поначалу показалась мне большим кирпичным сараем. Удобства на улице. Захожу и обмираю: зал набит народом. А на передних рядах мужчины и женщины в костюмах 19 века. Догадываюсь: местные актеры. В Некоузе я, похоже, разминался, а тут разошелся не на шутку. Я даже забыл, что мне вечером ехать "любимым" рыбинским поездом обратно. Директор, Татьяна Ивановна, мне на часы показывает, а народ, заметив это, зашумел: "Пусть говорит! Нам интересно". Но Татьяну Ивановну тоже надо было понять: они действительно собирались повторить празднование своего юбилея. Специально для меня. Спектакль у ребят получился просто замечательным. Особенно хороши были в своих ролях методист библиотеки Олечка, она же главный режиссер, и прокурор.
А после спектакля был праздничный ужин. В бедном-пребедном Брейтове мои хозяева накрыли стол, который мне показался поистине роскошным. Меня посадили между Олечкой и прокурором, оказавшимся очень коммуникабельным и обаятельным человеком.
Знаете, на мой взгляд, нет ничего лучше теплого и сердечного русского застолья. Вокруг меня люди в костюмах давно ушедшей эпохи. Смотрю, прокурор берет в руки гитару. А как душевно он поет Кажется, это Окуджава. Не выдерживаю, прошу у него гитару. Пою Визбора. Подпевают все. И я, только сегодня познакомившийся с ними, понимаю, что люблю их, таких простых и сердечных
- А нас вы любите? неожиданно спросила Надежда Михайловна. После нескольких рюмок она раскраснелась и уже совсем не походила на ту несколько жестковатую женщину, которую писатель видел сегодня утром.
- Конечно, - серьезно ответил он, глядя ей прямо в глаза, - очень люблю.
На какой-то момент за столом наступила тишина, но Арсений Васильевич первым преодолел неожиданное смущение:
- Понимаю, вы устали. Мне осталось досказать немного. Сидим мы, значит, пьем, поем, ведем задушевные разговоры. Неожиданно к Олечке подходит невесть откуда взявшаяся крупная, я бы даже сказал массивная женщина лет шестидесяти. Берет она нашу Олечку за шкирку, небрежно поднимает со стула, а сама садится на ее место. Уперлась ладонью в подбородок и смотрит на меня влюбленными глазами:
- Ох, Арсений Васильевич, как же вы меня утешили
- Я? Чем же?
- Тем, что приехали. Не поверите, когда я книгу вашу читала обрыдалась вся. Особенно, когда Лиза умерла.
- Спасибо за добрые слова.
- Спасибом сыт не будешь. У меня для вас подарок.
И с этими словами она полезла в огромную сумку, которую я поначалу не заметил. Женщина долго чем-то шуршала, а затем с торжествующим: "Вот она, родненькая!" - извлекла из сумочных глубин бутылку с какой-то светло-коричневой жидкостью.
- Что это? спрашиваю.
- Как что? Самогон. Мой самогон.
- Спасибо.
- Пейте на здоровье и пишите еще, нам на радость.
- Так вот сейчас и выпьем. Володя, - обращаюсь к прокурору, - давайте разольем на всех. Он потянулся было за бутылкой, но моя собеседница остановила его:
- Отставить!
- Почему? спрашиваю.
- Как почему? искренне удивилась она, - Перебьются. Мой самогон самый лучший в Брейтово. Это только для вас. Пейте!
- Что, прямо сейчас?
- А то когда же? Чтобы не подумали, будто хвастаюсь.
Делать нечего, наливаю в свою рюмку ее самогон. Под взглядом ее одновременно влюбленных и требовательных глаз, выпиваю все до дна. Крепкий! Хочу что-нибудь положить в рот, но не успеваю. Женщина, по-прежнему не убирая ладонь из-под подбородка и не сводя с меня глаз, спрашивает:
- Почему молчите?
- ?!
- Молчите, говорю, почему? Ведь вижу, что понравился.
- Кто?
- Какие вы, писатели, в реальной жизни бестолковые! Самогон, кто же еще?
- Понравился.
- Я же говорила Тогда почему не спрашиваете?
- Господи, о чем?
- О рецепте. Меня все спрашивают, а я никому не даю. А для вас сделаю исключение.
Разумеется, я спросил у женщины, каков же рецепт такого чудесного самогона. Уже через минуту понимаю, что передо мной настоящий поэт этого напитка. Она с таким упоением стала рассказывать, сколько нужно добавить лаврового листа, ванили и чего-то там еще, что я успел подать знак прокурору, и тот быстренько разлил содержимое бутылки на всех. Я был спасен.
Прошел год. Я снова в Брейтово. День города. Думаю, вам не надо объяснять, что происходит в такие дни. Толпы людей вокруг, гремит музыка, люди торгуют, покупают, развлекаются Я несколько рассеян не люблю толпу, да и выступать скоро. Вдруг каким-то боковым зрением вижу, как в моем направлении, рассекая людское море столь же уверенно, как ледокол крушит лед, движется женщина. Лицо до боли знакомое. Где я мог ее видеть?