Страница 73 из 95
Горячая вера, звучавшая в этих смиренных словах, настолько удивила Самого Господа – ведь сотник был язычником, – что, обращаясь к окружающим, Он произнес: «Аминь глаголю вам: ни во Израили толики веры обретох». И полная пламенной веры и искреннего смирения мольба сейчас же была удовлетворена.
«Иди!» сказал сотнику Господь: «и якоже веровал еси, буди тебе!»
«И исцелел отрок его в той час».
Итак, вот что требуется от молящегося: горячая вера и искреннее чувство смирения – искреннее сознание своего недостоинства.
Так ли мы всегда молимся?
Имеем ли мы такую веру, есть ли у нас такое искреннее смирение?
Не бывает ли скорее наоборот, что молимся мы небрежно и неблагоговейно, без искренней веры, а вместо смирения еще эту самую небрежную и неблагоговейную молитву поставляем себе в какую-то заслугу пред Богом.
«Вот, видишь, Господи! я и в церковь пошел и свечку поставил, а Ты теперь подай мне за это то и то!» так, если не вполне открыто и на словах, но где-то в глубине души, в подсознании заявляют свои претензии на услышание эти горе-молитвенники.
Где же наша вера, братие, если мы зачастую только в самых крайних случаях жизни хватаемся за молитву, как утопающий за соломинку, а все остальное время и не вспоминаем о Боге, О Церкви, всю душу и сердце отдавая лишь мирской суете, и живем совсем по-язычески, как будто духовного мира для нас вовсе не существует?
Действительна ли такая молитва? И не есть ли она просто вопль отчаяния, порожденный не твердой верой во всемогущество Божие, а просто животным страхом перед угрожающей нам страшной опасностью?
И где же смирение наше, если мы, живя все время только чисто-животной, плотской жизнью, без забот о Богоугождении и спасении своей души, дерзко претендуем на то, чтобы, когда нам заблагоразсудится, Бог исполнял каждую нашу малейшую прихоть, мелочный каприз, а иногда даже явно-греховное пожелание наше?
О! Господь нередко нарочито не исполняет нашей молитвы только для того, чтобы посрамить нашу гордыню, чтобы дать нам понять всю пагубность такого настроения и заставить нас смириться. В своей гордыне мы часто хотели бы сами всем руководить в мире и всем управлять по своему личному усмотрению, дабы все и вся нас слушались и даже Сам Бог исполнял бы только наши желания и наши неразумные, часто вредные для нас же самих прихоти. А когда Господь дает нам не то, что мы от нечистого сердца просим, но то, что действительно нам нужно и полезно, мы нередко гневаемся, выходим из себя и ропщем на Бога.
Где же тут смирение наше и заслуживаем ли мы после того, чтобы Бог исполнял наши молитвы?
Увы, братие! Хуже всего то, что нет у нас настоящего смирения, а зато у многих есть упрямая, непреклонная гордыня, не желающая склониться перед Промыслом Божиим – самое богомерзкое и богопротивное свойство, из-за которого сатана спал с неба и которое человека уподобляет сатане.
Итак, будем помнить, бpaтиe, что только та молитва сильна и действенна, которая исходит из чистого сердца, преисполненного твердой несокрушимой верой и искренним неподдельным смирением.
Не временные истерическая вспышки, свидетельствующая лишь о неуравновешенной психике человека, не отчаянный вопль в минуту смертельной опасности, но трезвенная, спокойная и как камень несокрушимая вера; не горделивое притязание на услышание, не капризные требования, но смиренное сознание своего недостоинства – вот качества истинно-христианской молитвы.
Да будет для нас Бог, вера и Церковь – все в жизни, главное средоточие, вокруг которого обращаются все наши мысли, чувства и пожелания и да будет вопль смиренного сотника: «Господи, несмь достоин!» основным настроением нашей души во всякое время, и тогда для молитвы нашей не будет ничего невозможного. На всякое прошение наше каждый из нас немедленно услышит благостный ответ Господа:
«Иди! и якоже веровал еси, буди тебе!»
Беснование прежде и теперь.
(МЫСЛИ В НЕДБЛЮ 5-ую ПО ПЯТИДЕСЯТНИЦЕ).
«И се, весь град изыде в сретение Иисусови: и видевше Его молиша, яко дабы прешел от предел их»
(Мф.8,34).
Что это за невероятное ослепление? Христос приходит в страну Гергесинскую, исцеляет двух страшных бесноватых, которые жили на кладбище и были столь люты, что никому не давали пройти тем путем, и вот… жители этой страны, вместо того, чтобы с благодарностью пасть к ногам Иисусовым и молить Его остаться у них, вдруг целым городом выходят к Нему навстречу и просят Его уйти от них прочь.
Что же это такое? что за непонятное помрачение умов и сердец?
Облагодетельствованные гонят вон своего Благодетеля и в своем крайнем неразумии не желают даже воспользоваться дальнейшими благодеяниями, которые несомненно полились бы на них в изобилии, если бы Христос у них остался.
Но в чем же дело? где причина такого их подлинно безумного поступка?
Им жаль стало свиней. Вопреки запрещению закона Моисеева, они разводили свиней, а Господь, изгнав бесов из несчастных бесноватых, в которых они жили, повелел им, по их же просьбе, войти в свиней, после чего взбесившиеся свиньи бросились с крутизны в море и утонули.
И это Господь сделал не без умысла, желая вразумить гергесинцев, чрез отнятие у них плодов их беззаконного занятия. Но им все нипочем. И совесть их от этого не заговорила, и то, что двое из их сограждан избавились от мучений и перестали быть страшилищами для них, сделавшись нормальными людьми, им не важно, и то, что Сам Господь, Великий Чудотворец, пришел к ним, конечно, для того, чтобы просветить и научить их, им не дорого.
Все их существо поглотило одно только чувство – жалость к погибшим свиньям и опасение, как бы дальнейшее пребывание у них Господа не нанесло им новых материальных ущербов и не нарушило бы их привычного греховного порядка жизни, излюбленного ими.
Вот до какого крайнего неразумия и ожесточения сердечного доводит грубое своекорыстие и привязанность к любимым грехам!
Но что смотреть нам на гергесинцев? Разве и теперь среди нас не встречаются люди, которые, подобно им, нисколько не дорожат общением с Богом, и выше всего для себя ценят своих мысленных свиней – свои греховные страсти и пороки, которые тщательно и заботливо в себе вскармливают, опекают и воспитывают, как гергесинцы, свиней.
И таких людей теперь едва ли не большинство.
И Господа им ненужно, и Церкви они знать не хотят, и Евангелия не признают, слух свой от слышания Божественного учения веры и благочестия всячески отвращают, убегают от проповеди, от духовной беседы, пренебрегая всем этим и даже боясь, как бы это не причинило ущерба или вреда их возлюбленным «свиньям», который уже успели стать их кумирами, ложными богами, вместо Бога истинного, не заставило их отказаться от ставшего уже привычным греховного образа жизни.
Не так ли и мы возмущаемся и ропщем, когда Господь из любви к нам, отнимает у нас то, что приносило нам явный духовный вред: дурных друзей, богатство, славу, как отнял у гергесинцев противозаконно разведенное ими стадо свиней.
Свинья есть символ всякой грязи и нечистоты. Не так ли и мы, иной раз, забывая свое высокое человеческое достоинство, всякую грязь и нечистоту предпочитаем Господу своему?
А сколько среди нас, особенно в нынешние мрачно-зловещие времена, встречается людей, которые и сами вполне уподобляются этому нечистому животному, по изречения Псалмопевца: «Человек в чести сый не разуме, приложися скотом несмысленным и уподобися им» (Пс.48,13).
О, сколь велико падение наше! Как безумно мы губим себя, гоняясь за свиньями и теряя Господа! А ведь мы, братие, созданы по образу Божию. Какая это честь и сколько велико наше человеческое достоинство! Но современные люди об этой чести и об этом великом достоинстве говорят с усмешкой. Зато с каким-то восторгом и радостным упоением восприняли басню о происхождении человека от обезьяны: как будто обрадовались – все-таки ближе к свиньям, чем к Богу!!
Черная и воистину свинская неблагодарность к Творцу и Благодетелю нашему Господу!
И это едва ли не самая характерная черта нашего «прогрессивного» 20-го века, для которого наиболее типичным является повальное Богоотступничество и разнузданный разврат; хамство и моральная нечистоплотность и распущенность.
И это уже есть тоже настоящее беснование нашего времени, которое еще хуже того беснования, что описывается в Евангелии, ибо оно более тонко и глубоко пронизывает насквозь всю человеческую природу и еще труднее поддается излечению, ибо нет ничего более трудного, как осатаневшей душе вернуть снова ее человеческое достоинство: человек становится одно – один дух с сатаной.