Страница 10 из 12
О монашестве, пути и образе человеческом
Прежде всего, монах, конечно, – это тот, кто один. Monos – один, как известно. А еще монах – тот, кто служит Богу. Но служение Богу есть у каждого из нас. И дело не в том, какой образ жизни мы изберем, а в том, как мы будем жить. Даже в чине пострига сказано: будет тебя Господь судить не по тому, что ты обещал, а по тому, что ты исполнил.
А идеалы евангельские открыты для всех: люби Бога и люби ближнего своего. Здесь не должно быть эгоизма. Эгоизм, эгоцентризм исключает любовь, потому что где же мы дадим место Христу, где же мы дадим место ближнему, когда сердце наше занято только нами самими? Только мы там довлеем, только мы управляем, только себя видим и чувствуем. Конечно, это плохо.
Отсюда же, из этого источника, проистекает отношение к обществу, к людям, отношение к самим себе. Блаженный Августин, обращаясь к Богу, говорил: «Ты создал нас для Себя, и беспокойно томится сердце наше, пока не успокоится в Тебе». Здесь все говорит о том, что Бог создал нас в жилище Себе, каждый из нас – чадо Божие. Но – настолько чадо, насколько оно близко к Богу; настолько мы являемся детьми Божиими, насколько мы близки к Его любви.
Христос для нас является путем, истиною и жизнью. Причем важно, чтобы это был не отвлеченный постулат, важно, чтобы мы были христианами не только в Церкви. Есть понятия: человек церковный и человек нецерковный. Следует отчетливо понимать, что есть люди, которые признают Христа, но живут вне Церкви, и есть люди, которые признают Христа, и кажется, что они в Церкви. Они исповедуются, причащаются, молятся, но насколько в них жив Христос, насколько в них жива Церковь, насколько в них жива эта благодать – большой вопрос. Не секрет для каждого из нас, особенно для девочек – мальчики этой проблемы не имеют: вот девочка идет в Церковь, она надевает платочек, она благочестивая, стоит и молится. (Мы знаем, у апостола Павла написано, что жена должна покрывать свою голову.) Но вот выходит девочка из храма, платочек свернула, положила его, все, пошла по своим делам. Наверное, дело не в платочке, но вот что интересно: я захожу в храм и становлюсь такой, а когда выхожу – становлюсь другой? Но важно ведь, чтобы мы церковную благодать несли с собою в жизнь, чтобы каждый наш шаг, каждый поступок был проанализирован – насколько он совершен по Божьи, по любви ко Христу, по любви к ближнему своему. А иначе все наши хождения будут напрасны. Даже если мы усвоим все церковное, это может оказаться ханжеством.
А если мы еще и церковного не усвоили, это просто будет дилетантство, когда мы говорим о Христе, а на самом деле Им не живем.
Каждый свой шаг следует приносить как бы в жертву Богу, и тогда Бог это все будет видеть. Как люди иногда говорят: у Бога все записано. И вот все наши дела, они тоже будут записаны, и когда душа пойдет по мытарствам, то там все это будет о нас говорить: вот человек грешил, но он каялся, исправлялся.
У Достоевского написано, как привели душу, и абсолютно ничего доброго за ней не было. Но Ангел Хранитель где то отыскал луковицу маленькую, которую человек дал когда то как милостыню. И может быть, эта луковица и спасла бы, поскольку стала подниматься уже душа на небо. Но увидела, что к ней цепляется еще кто то. А поскольку любви нет, нет сострадания, локоть та душа выставила, и другая от нее отпала, а вместе с ней упала в огненное озеро и сама эта душа, уже почти спасенная своей маленькой милостыней…
У Бога все есть, у Бога все помнится – это важно и значимо, что не пропадает каждый наш малый шаг… Когда мы можем помочь человеку делом – очень хорошо; можем помочь словом – хорошо; не можем ни тем ни другим – хотя бы вздохнем за него, искренне, от сердца: я не могу ему помочь, Господи, Ты Сам помоги. И конечно, это будет услышано, Бог это знает.
И еще и еще раз: Христос для нас – это и путь, и истина, и жизнь, и все это основывается на любви. Христос есть путь, потому что Он не только указывает человеку путь, Он ведет его по этому пути. Он всей своей жизнью показывает нам пример, Господь наш, пример истинного Человека, образ истинного Человека.
Вспомним, как Господь исцелил расслабленного, пролежавшего у Овчей купели в ожидании чуда тридцать восемь лет. Когда Он подошел к нему и спросил: хочешь ли быть здоров? – тот ответил: так, Господи; но не имею человека, который опустил бы меня в купальню, когда возмутится вода (Ин. 5, 6–7). «Не имею человека»! – вот она, трагедия расслабленного человека. Тридцать восемь лет он не имел никого, кто бы оказал ему сострадание! И вот Господь пришел и сотворил чудо. Это одиночество (я думаю, что молодые еще не вкушают его в такой мере) – вещь страшная. Страшно человеку, когда человек один. Только Господь может ему помочь.
Сейчас, если говорить о России, мы по новому повернулись к Церкви, по новому повернулись к Богу. Мы находимся здесь, нам не просто интересно: мы слушаем, познаем, и мы желаем идти этим путем. Но у нас много недостатков, следует признаться: у нас много черствости, равнодушия, апатии к чужому горю, к обездоленности человека. Нам легче пройти равнодушно мимо человека, чем отозваться на его боль, нам трудно быть активными в добре. А это участие в добре очень важно, нужно, необходимо. Сейчас многим трудно жить, и бывает, что люди более пожилого возраста говорят: в 50 е, послевоенные годы, в 60 е тоже люди жили, может быть, сложнее, труднее, в бараках, где то ютились, но они общались между собою, были добрее, заботливее друг к другу. Здесь речь не о вере, не о Церкви, а просто о людях, а также о том, как они жили, были дружны. А потом все стали разобщаться, стал уходить человек от человека. Это очень трудно, может статься, что человек с человеком станет жить как в пустыне…
Один Старец про последнее время говорил так: не бегите в горы, а бегите в город, за многоэтажными домами будет как за каменными горами. Это правда. Люди на одной площадке могут прожить много лет и не знать друг друга. Хорошо это или плохо? Любовь, наверное каждый знает, – она общительна. Конечно, не в том дело, чтобы брататься со всеми и теперь же. Но, тем не менее, разобщенность, отчуждение – это не признаки любви.
Во II веке святой Феофил Антиохийский, полемизируя с язычником, писал: «Ты говоришь: покажи мне твоего Бога, – а я тебе отвечу: сначала покажи мне твоего человека и тогда сможешь увидеть моего Бога». Мы не можем видеть Бога, пока не вырастем в полную меру нашего человеческого роста. Мы не можем называться христианами, пока не станем настоящими людьми.
Среди монашествующих известна такая шутка: один Владыка, поздравляя новопостриженного инока, говорит: поздравляю тебя с ангельским образом, но желаю тебе при этом не потерять образ человеческий.
Настоящий христианин, как мы понимаем, – это тот, кто готов, по слову Спасителя, положить душу за друзей своих, так же, как Господь.
Наверное, все больше людей приходят к убеждению, что подлинной жизни не может быть без жизни в Боге. Другая жизнь может быть и интересна; в ней мы знаем много приятных, притягательных людей, знакомых, что то читаем, видим много хорошего, но….
Иногда возникает «неудобный» вопрос: как же так, вот человек без Бога, а он хороший? А другой – человек верующий, кажется, подлинно церковный, а не очень хороший человек? Не такой это человек, которого хотелось бы видеть, с которым хотелось бы общаться?
Есть интересная мысль отца Александра Ельчанинова. В «Записях» своих он говорит, что человеческое – это любить любящих, Божие – любить ненавидящих, а дьявольское – ненавидеть любящих. То есть человеческое – любить любящих. Я люблю людей, которые любят меня, и, естественно, я не люблю людей, которые меня не любят. Я не имею ненависти к любящим, у меня нет дьявольского чувства, положим, но в то же время у меня нет и Божьего, я не люблю ненавидящих. А потолок человеческого – любить любящих – мы должны преодолеть, мы должны полюбить и ненавидящих.
Трудно, сложно осуществить это веление: любите враги ваша (Мф. 5, 44). Тот человек, который в общественном транспорте встал мне на ногу, на какое то время становится мне не совсем другом и вовсе не другом моей мозоли. Но если я буду иметь самоукорение? Один знакомый рассказывал, что ездил в Москву в переполненной утренней электричке. И когда он пытался войти внутрь вагона, его, конечно, не пускали, а когда смирялся и говорил себе: «Ладно, постою тут», – то его чуть ли не вносили туда.