Страница 2 из 2
"Он мыслит так, что мышление пытается достигнуть чего-то Такого, лучше и выше Которого нет ничего".
Даже в молитве слова наши недостаточны, "ибо, по слову апостола Павла, мы не знаем, о чем молиться, как должно" (Рим.8:26), но Дух Святой подвизает нас на "неизреченные воздыхания", вдохновляя желать реальности, еще нам неведомой. "Ибо как говорят о том, как желают того, чего не знают?". Даже и здесь необходима "негативная" внутренняя установка для того, чтобы отбросить всяческие понятия, оказывающиеся неадекватными тому, чего мы должны искать в молитве: "Что и как есть, мы не можем об этом мыслить и уж, конечно, не знаем, но всё, что бы ни пришло на ум мыслящему об этом, мы отбрасываем, отвергаем, не принимаем, знаем, что это не То, Что мы ищем, сколь бы ни были мы далеки от знания, каково Оно". И блаженный Августин добавляет: "Значит, есть в нас некое, так сказать, ученое незнание, но наученное Духом Божиим, подкрепляющим наши немощи". "Ученое незнание" в письме к Пробе (около 412 г.) хотя и не является термином мистического боговедения, но его религиозный смысл более глубок и богат, нежели "незнание ученых". Внушенное Духом, оно принуждает нас не только к признанию Божественной трансцендентности путем проникающего в порядок тварной вселенной философского умозрения, но - в обращении к Богу в молитве - к пре-восхождению над всем, что способен сформулировать ум человеческий.
Блаженный Августин находит этот призыв к негативному превосхождению всего в известных выражениях Священного Писания. Он говорит, что библейский антропоморфизм может приводить в негодование только тех, кто еще воображает, что могут быть найдены слова, соответствующие неизреченному Величию. Но здесь, чтобы их в этом разубедить, действует Божественная педагогика в своем Боговдохновенном Писании: "Святой Дух, внушая понимающим людям то, сколь неизреченно Высочайшее Божие (произволение. - Ред.), пожелал воспользоваться также теми словами, которые у людей обычно считаются недостатками, дабы этим указать, что даже то, что люди, по своему мнению, говорят более или менее достойно Бога, недостойно величия Того, для Кого более подобало бы поучительное безмолвие, нежели любой человеческий голос" ("Против Ариманта"). Эти выражения, которые мы считаем плохими и совершенно к Богу не приложимыми, раскрывают нам, что даже слова Священного Писания, кажущиеся нам вполне соответствующими Божественному величию, в сущности только лишь приспособлены к уровню человеческого разумения. Это означает, что и их следует нам превзойти тем же образом, как превзойдены были и выражения, явно не подходящие. "Поэтому более ясному уму надлежит превзойти и это, так же как любым умом превзойдено то".
Если Имена, приложенные в Священном Писании к Богу, и должно "трансцендировать разумением более чистым", то существует одно Имя, которое превзойти немыслимо, Имя, обозначающее предел негативного мысленного восхождения. Это Имя открыто Моисею: "Аз есмь Сый" (по-русски - Сущий) (Исх.3:14). Действительно, это Имя Самого Сущего, первичное Божественное Имя, закрыто тварному уму, потому что оно указует в Боге на то, что Он есть: "Аз есмь Тот, Кто есмь", как бы и не было ничего другого. "Было ли бы у Тебя Само Имя Бытия, если бы что-либо другое в сравнении с Тобою оказалось истинно сущим?" . Но ничто тварное не бытийствует истинно, поскольку быть истинно значит быть непреложно самим собой. "Быть есть Имя Неизменности". "Бытие, Истина, Неизменность, Вечность" для блаженного Августина совпадают в вечно-настоящем, выраженном словом "есть". Итак, он может сказать: "Вечность есть сама Сущность Бога, не имеющая ничего непостоянного: там нет ничего предшествующего, как если этого еще не будет. Там есть только то, что Есть... Велико это Есть, великое Есть. Что человек по отношению к Нему? Кто постигает это Быть?" Но Бог укрепляет человеческую хрупкость: "Ты услышал, что я в своем мнении, услышь и то, что я благодарю Тебя". Недостижимое в своей неизменности Сущее есть также "Бог Авраама". Это Имя снисхождения есть Имя Превечного Слова, Которое сотворило время и во время входит.
"Хотя Оно есть Жизнь Вечная, Оно рождено и во времени, призывая временных, соделовает их вечными". Это то, чего тщетно искал молодой Августин в "Эннеадах", - Бога Превечного, Который входит во время, чтобы дать временным соучастие в Своей вечности, чтобы их "увековечить", сообщая им бытие неизменяемое. Но можем ли мы, будучи еще на земле, обрести опыт подобного блаженного состояния, к чему Воплотившееся Слово и призвало изменчивые существа, которые никогда "не суть то", что они суть, ибо не знают иного настоящего, кроме как настоящего моментального, точки перехода будущего в прошедшее?
Искать богопознания означает искать блаженства. Поэтому, если тварный ум и остается совершенно неспособным к постижению Бога в том, что Он есть, он тем не менее обретает великую усладу, когда он Богу каким-то образом соприкасается, Его достигает. Слово attingere обретает здесь значение "прикосновения". "Кто же очами сердца постигает Бога? Достаточно, чтобы коснуться, если чисто око. Если же касается, то касается неким бестелесным и духовным прикосновением, если притом чист, всего, однако, не постигает". Подобное "духовное прикосновение", хотя и исключает постижение, не есть ни мысленный переход в мистическом неведении "за грани разума", ни начало бесконечного "шествия в путь". Это, наоборот, предел апофатического незнания, ибо, хотя свет истинного познания и не обретен, но он "схвачен" в преходящем и временном контакте тварной мысли с превечно настоящим Божиим. Несмотря на такие термины, как "око сердца", "видит сердце", подобное духовное соприкосновение, предполагающее сотрудничество охваченных благодарностью способностей человека, совершается мысленно. Именно пребывая предпочтительно в "регистре Истины", и скажет блаженный Августин об этой встрече с Существом Неизменным: "Не иди наружу, вернись в самого себя; во внутреннем человеке обитает Истина. И если найдешь свою природу изменчивою, превзойди и самого себя... Итак, стремись туда, откуда светит Сам Свет разума".
На этом пути богопознания негативным критерием является непреложность Истинного Бытия: "В сфере духовного всё непостоянное, что встречается мысли, да не сочтется Богом. Ибо, когда мы у этой глубины воздыхаем о Той величайшей Высоте, немалая часть знания, если мы, прежде чем сможем узнать, что есть Бог, могли бы уже знать, что Он не есть". Это незнание на мгновение будет пронзено молнией разумной интуиции, когда душа услышит: Бог есть Истина. "Не ищи, что есть истина: тотчас возникнут мгла телесных образов и облака мечтаний и нарушат ясность, воссиявшую тебе в первое мгновение, когда я сказал: Истина. И в этом первом мгновении, когда тебя, словно блистание, касается, когда говорится: Истина, пребывай, если можешь; но ты не можешь, потому что соскальзываешь на обыкновенное и земное".
Это "блистание" нетварной реальности, овевающее сознание мгновенным прикосновением, напоминает и платоновскую εή, и молнию, внезапно освещающую высшую часть души, и "вдруг, словно в некоем блистании пролетающую искорку, которою мы слегка лишь затронуты". Вся мистическая проблематика блаженного Августина зависит от толкования этого "прикосновения". Однако он не определяет его природы ни в приведенных нами текстах, ни в описании экстаза Остии, в которых мы находим те же выражения: восходящее обозрение мира внешнего; вхождение в самого себя и переход за грань души; "и входим в свой ум и превосходим его"; вечно-настоящее и мимолетное прикосновение ("слабо касаемся ее целостным прикосновением сердца") - в "мгновенной мысли" Вечной Премудрости; "быстрою мыслью касаемся Вечной Премудрости, пребывающей над всем", и, наконец, возвращение к человеческому слову, которое начинается и кончается. Вне этого "момента разумения" этих "начатков Духа", дающего познание того, что будет Жизнь Вечная, мы обречены на "ученое незнание", которым Тот же Дух научает нас превосходить все то, что может быть сказано или помыслено о Существе Божественном, сообщая нам желание бесконечного видения "Вечности, которая есть сама Субстанция Бога".
Подобранные нами тексты свидетельствуют, что блаженному Августину богословие отрицаний не было чуждо. Путь апофатический в его мысли не стал ни этапом умозрения "путем превосходств", ни "мистическим богословием", когда высшее незнание становится познанием Бога в Нем Самом. Августиновское "ученое незнание" имеет совершенно иное назначение. Необходимо дождаться переводов на латинский Дионисия Скота Эригены, возрождения плотиновской тематики у Мария Викторина и в образе мыслей некоторых последователей Гильберта из Порреи и еще других влияний, перешедших в течение XII в. за Пиренеи, чтобы элементы отрицательного богословствования блаженного Августина в обрамлении новых контекстов обрели "сумрачный" свет мистической апофазы.