Страница 7 из 13
Очень важно понять, что от этого, в определенном смысле, ничего не меняется. Соединяясь в страдании с Христом, мы страдаем ничуть не меньше. Страдание обретает другую перспективу, и в этом смысле нам легче его перенести. Но мы страдаем, нам плохо, и телу, и душе.
Нередко мы мечтаем о том, что научимся страдать героически, как бы нести свой крест, того не замечая. Но правы де Коссад и св. Тереза из Лизье: истинная благодать в том, что у нас нет на него сил.
Здесь очень важен пример Христа. Мы не должны думать о том, что, как Человек, Он был как бы лучше защищен, ибо мог вызвать легион ангелов. Он их не вызвал. Он переносил человеческое горе, черпая силу лишь из человеческих источников, и Новый Завет ясно говорит нам, что Он очень страдал. Знал Он и тот душевный слом, который связан с сильной физической болью. Хуже того, были минуты, когда Он познал самое страшное страдание — чувство, что всё совершенно бесцельно (см. Мф 27,46).
Христос назвал блаженством не легкое неудобство, которое делает жизнь занимательней. ~46~ «Он, во дни плоти Своей, с сильным воплем и со слезами принес молитвы» (Евр 5,7). Так страдал Христос, в наши дни так страдала св. Тереза из Лизье, смотревшая во тьму отчаяния.
Здесь не место мнимому геройству. Конечно, бывает страдание, которым можно покрасоваться. Можно уйти в страдание от истинных своих забот, можно обеспечить себе бесчувствие, можно даже придать себе интересность в нашем безликом мире. Но Господь благословил не это. Для христианской жизни важно само страдание, оно выглядит далеко не так красиво, как бы нам хотелось.
Сколько бы ни обновлялся Святым Духом наш «внутренний человек», человек внешний, и тело и душа, — ветшает день ото дня и непременно умрет (см. 2 Кор 4,16). Перед лицом смерти — не до шуток. Мы участвуем в страстях Христовых, испытывая истинную боль, и нужно со всем смирением это признать. Мы должны принять Божий дар — «вино, что веселит сердце человека». Бог в Своей промыслительной деятельности не требует от нас, чтобы мы всегда были в полном сознании, как бы без «наркоза». Кроме таких средств утешения, как вино, у нас есть драгоценный дар сна, есть друзья, книги, есть просто временное отупение. Не надо стыдиться того, что прибегаешь ко всем этим средствам.
Однако нельзя так пристраститься к «наркотикам», чтобы забыть, что мы слабы и в каком ~47~ мире живем. Успокоительные действия должны увеличивать, а не уменьшать реалистический взгляд на жизнь.
Особенно опасен один наркотик — суетливое желание «всё уладить». Конечно, кое-что иногда уладить можно, и мы вправе это делать. Но нельзя себя обманывать. Сколько бы ситуаций мы ни уладили, мы всё же останемся лицом к лицу с беспомощностью человека. Полное изменение нашего удела — в руке Божией, и больше нигде. Всё остальное — лишь перекладывание бремени из одной руки в другую. Нам не разрешить последних проблем греха и смерти. Их разрешает только Бог.
Вот почему так важно страдать. Когда мы страдаем, мы знаем, каков наш истинный удел. Мы видим правду о падшем мире и падшем человеке. Как тут не плакать?
Иногда считают, что нужно различать страдание как плод греха и страдание искупительное. Те, кто так думает, делают вывод, что в этой, земной жизни можно избавиться от первых, «заслуженных» страданий. Это — чистый вздор. Всякое страдание — плод первородного греха, нашего или чужого. Именно его взял на себя распятый Христос, именно его должны нести на себе христиане; и большая часть каждого из наших крестов проистекает не от чужих грехов, а от наших собственных. Наш крест — это мы сами. Нет никаких оснований считать, что в этой жизни мы избавимся от собственного бремени. Конечно, Господь облегчает нам бремя, но не снимает его. Только после воскресения мертвых ~48~ тела наши будут способны к полному счастью. Тем самым мы никак не вправе презирать ни свое, ни чужое страдание. Напротив, мы должны его почитать.
В «Артуриаде»[3] Чарльза Уильямса есть поразительная сцена. Когда сам Галахад достигает замка, где спрятан Грааль, он не входит победоносно в ворота, а падает на колени. «О, Господи, прости, — молит он. — Прости, благослови меня, Отец!» Льюис пишет об этом отрывке:[4] «Христиане часто думают о том, как много страданий причиняет мир святым; но и святые причиняют миру немало страданий». Поистине, любое сколь угодно созидающее действие что-то и разрушает, а то, что разрушается, — не чистое, беспримесное зло, как бы много зла в нём ни было. Боль грешника остается болью и, тем самым, обретает благородство.
Христианское страдание очень тонко, и никак не связано с презрением, пренебрежением или осуждением.
Христианское страдание очень тонко и никак не в этом. Искупительным можно назвать ~49~ то страдание, которое отдано Христу, то есть сострадание, «страдание вместе с другими». Христианин знает, что Христос взял на Себя его муки и, тем самым, соединил их с муками всех других людей. Страдание становится состраданием через Страсти Христовы.
Теперь мы можем понять, почему блаженство плачущих связано с милосердием. Обычно страдающий человек становится эгоистичней. Тот же, кто страдает со Христом, пробивает стену самости. Быть может, горе его еще горше, ибо он лишен такой отдушины, как злоба; зато он причащается тайне Божией любви. Поэтому в глубине мрака скорби пробуждается надежда. Такое страдание чисто, беспримесно, беспомощно; однако только тот, кто испытал его, может знать, что Господь «творит всё, что хочет».
Именно на этой глубине страдание и радость едины. Призыв Апостола обращен к тем, кто перешагнул жалость к себе и соединился в своей скорби с жертвенной любовью Спасителя.
Блаженство христианской радости, блаженство плачущих сводится, главным образом, к надежде. Не к оптимизму — его нет, а к убежденности в любви и силе Божией. Плачущие — блаженны, ибо они утешатся. Существует страдание, которое утешиться не может. Более того: некоторые предпочитают растравлять свою боль. Это — не христианский путь. Нам, христианам, достался тягчайший, но и блаженный удел — мы должны страдать честно, ~50~ не обращая страданий в себялюбивую усладу.
Боль, благословленная Спасителем, не презирает утешения, но знает, что утешить истинно может один лишь Бог. Тем самым, эта боль неразрывно связана с радостью во Христе; однако, скажем снова, она не «облегчена», не условна, а очень мучительна.
~51~
Глава VIII. Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся
Перед нами снова заповедь блаженства, которая существует в двух версиях. У Луки она проще и, вероятно, древнее: «Блаженны алчущие ныне; ибо насытитесь» (Лк 6, 21), а противопоставленно ей: «Горе вам, пресыщенные ныне! ибо взалчете» (Лк 6,25). Прямой смысл ее столь очевиден, что не нуждается в толкованиях. Она естественно входит в провозглашенный Христом «переворот», обобщенный в стихе из Матфея: «Будут последние первыми, а первые последними» (Мф 20,16).
Правилом поведения такая заповедь быть не может; чтобы добиться этого блаженства, ничего не надо и нельзя сделать. Если мы перестанем есть, мы ничего не добьемся, и, кроме того, нарушим другую мысль Нового Завета — столь же простое и очень «либеральное» поучение Апостола Павла о еде («Кто ест, не уничижай того, кто не ест; и кто не ест, не осуждай того, кто ест» — см. Рим 14,3). Нарушим мы и подражание Христу, Который и ел, и пил, так что Его даже обозвали человеком, который «любит есть и пить вино» (см. Мф 11,19).
~52~
Правда, заповедь существует и в иной версии, быть может — восходящей к словам Самого Спасителя. У Матфея мы читаем: «Блаженны алчущие и жаждущие правды; ибо они насытятся».
Однако отложим ненадолго ее моральное толкование и остановимся подробнее на евангельской значимости того голода, о котором говорится у Луки. Мы видели на примере предыдущей заповеди («плачущих»), что дело искупления не требует от нас, чтобы мы изничтожили наши чувства. Точно также не требует оно, чтобы мы подавили наши физические потребности. И то, и другое надо не уничтожить, а выправить. Надо обуздывать не потому, что они слишком велики, а потому, что они неверны. Один из подобных случаев описывает Льюис в «Переландре»: «Когда он (Рэнсом) уронил пустую тыкву и собирался взять вторую, ему пришло в голову, что он не хочет ни пить, ни есть. Ему просто хотелось испытать еще раз наслаждение, столь сильное, почти духовное... Но почему-то он ощущал, что лучше этого не делать. Он думал об этом, и вспоминал, как часто там, на Земле, стремился к удовольствию по велению разума, а не по велению голода или жажды». Как видим, такое стремление с голодом не связано. Это — мечтание, а не голод, и диктует его мозг, а не желудок. Несомненно, мозгу здесь делать нечего. Голод должен принадлежать не воображению, а желудку.