Страница 29 из 60
Есть в еврейской
письменности, в жизнеописании Моисея, такие
слова. Видя, как евреи бесчинствуют в пустыне,
изменяют Богу, ангелы Божий взывают: Доколе,
Господи, будешь Ты терпеть этих людей?!.. И Бог
отвечает Своим ангелам: Я тогда их отвергну,
когда мера их греха превзойдет меру их
страдания... Если вы вспомните службу Прощеного
воскресенья, плач Адамов у дверей рая, когда он
остался без любви Божией, без радости этой любви,
осиротевший, один на земле с Евой, вы поймете, что
это значит. Адам потерял рай, — это был его грех;
Адам потерял рай,— это ужас его страдания. И Бог
не осуждает; Он зовет, Он поддерживает. Чтобы мы
опомнились, Он ставит нас в условия, которые
наглядно говорят нам о том, что мы погибаем, нам
надо спастись. И Он остается нашим
Спасителем, а не Судьей. Христос несколько раз в
Евангелии говорит: Я пришел не судить мир, а
спасти мир
(Ин.З,17; 12,47). Пока не настанет полнота времен,
пока не придет конец, мы под судом совести нашей,
мы под судом Божественного слова, мы под судом
видения Божественной любви, воплощенной во
Христе, — да. Но Бог не судит; Он молит, Он зовет,
Он живет и умирает. Он сходит в самые глубины
человеческого ада, чтобы только мы могли
поверить в любовь и опомниться, не забыть, что есть
рай.
А рай был в любви; и грех
Адама в том, что он не сохранил любовь. Вопрос не в
послушании или в прослушании, а в том, что Бог
предлагал всего Себя, без остатка: Свое бытие,
любовь, мудрость, ведение — все Он давал в этом
союзе любви, который делает из двух одно существо
(как Христос говорит о Себе и об Отце: Я во Отце и
Отец во Мне [Ин. 14,11]; как огонь может
пронизывать железо, как тепло проникает до мозга
костей). И в этой любви, в нераздельном,
неразлучном соединении с Богом мы могли бы быть
мудрыми Его мудростью, любить всем простором и
бездонной глубиной Его любви, знать всем
ведением Божественным. Но человек был
предупрежден: не ищи познания через вкушение
плода от древа Добра и Зла, — не ищи холодного
познания ума, внешнего, чуждого любви; не ищи
познания плоти, опьяняющей и одурманивающей,
ослепляющей... И на это именно и соблазнился
человек; он захотел знать, чтo
добро и чтo зло. И он создал
добро и зло, потому что зло в том и заключается,
чтобы отпасть от любви. Он захотел узнать, что
такое быть и не быть, — но он мог это познать,
только утвердившись навсегда через любовь,
вкоренившись до глубин своего бытия в
Божественной любви.
И человек пал; и с ним
пошатнулась вся вселенная; все, все было омрачено
и сотрясено. И суд, к которому мы устремляемся,
тот Страшный суд, который будет в конце времен, —
он ведь тоже только о любви. Притча о козлищах и
овцах (Мф.25,31-46) именно об этом говорит: сумел ли ты
на земле любить великодушной, ласковой, смелой,
доброй любовью? Сумел ли ты жалеть голодного,
сумел ли ты пожалеть нагого, бездомного, хватило
ли у тебя мужества посетить заключенного в
тюрьме, не забыл ли ты человека, который болеет, в
больнице, одинокого?
Если в тебе есть эта любовь — тогда есть тебе
путь и в Божественную любовь; но если земной
любви нет — как можешь ты войти в Божественную
любовь? Если то, что тебе по природе дано, ты
не можешь осуществить, как же ты можешь надеяться
на сверхприродное, на чудесное, на Божие?..
И вот в этом мире мы живем.
Рассказ о рае в каком-то отношении, конечно,
иносказание, потому что это мир, который погиб,
мир, к которому у нас нет доступа; мы не знаем,
что такое быть безгрешной, невинной тварью. И на
языке падшего мира можно только образами,
картинно, подобиями указывать на то, что было и
чего никто больше никогда не увидит и не
познает... Мы видим, как Адам жил — как друг
Божий; мы видим, что когда Адам созрел, достиг
какой-то степени мудрости и ведения через свою
приобщенность Богу, Бог привел к нему все твари, и
Адам каждой твари дал имя — не кличку, а то имя,
которое выражало самую природу, самую тайну
этого существа. Бог как бы предупреждал Адама:
смотри, смотри, — ты видишь тварь насквозь, ты ее понимаешь; потому
что ты со Мной делишь Мое ведение, поскольку ты
можешь при твоей еще неполной зрелости его
разделить, глубины твари перед тобой раскрыты... И
когда Адам вгляделся во всю тварь, он себя в ней
не увидел, потому что, хотя он взят от земли, хотя он является
своей плотью и душевным своим бытием частью
этого мироздания, вещественного и душевного, но в
нем тоже есть искра от Бога, дыхание Божие,
которое Господь вдунул в него, сделав из него
небывалую тварь — человека. Адам познал, что он
один; и Бог
навел на него глубокий сон, отделил от него некую
часть, и перед ним встала Ева. Святой Иоанн
Златоуст говорит о том, как в начале в человеке
были заложены все возможности и как постепенно,
по мере того, как он созревал, в нем начали
проявляться не совместимые в одном существе и мужские, и
женские свойства. И когда он дошел до зрелости.
Бог их разделил. И не напрасно Адам воскликнул:
Это плоть от плоти моей, это кость от кости моей!
Она назовется женой, потому что она как бы пожата
из меня...(Быт.2,23). Да; но что эти слова значили? Они
могли значить, что Адам, глядя на Еву, видел, что
она кость от костей его, плоть от плоти его, но что
она имеет самобытность, что она — существо
полноценное, до конца значительное, которое
связано с Живым Богом неповторимым образом, как и
он неповторимо с Ним связан; либо они могли
значить, что он увидел в ней только отражение
своего собственного бытия. Это то, как мы друг
друга видим почти постоянно; даже когда
соединяет нас любовь, мы так часто не видим
человека в нем самом, а видим его по отношению к
себе; мы взираем на его лицо, мы вглядываемся в
его очи, мы вслушиваемся в его слова — и ищем
отзвук собственного нашего бытия... Страшно
подумать, что так часто мы друг на друга смотрим
— и видим только свое отображение. Другого
человека — не видим; он только отражение нашего
бытия, нашего существования...
Дальше совершилось
падение. Адам и Ева могли бы друг друга узнать, во
всей полноте и глубине, в любви Божией; могли
увидеть себя, как Бог их видит, как святые нас
видят; как святые видят грешников, зная ясно,
сколько греха у нас, как глубоко ранена душа, и
вместе с этим видя ту красоту, которую Бог
заложил в нас и которая пребудет вовек. И вот, они
отпали, выпали из тайны любви. Теперь они познают
разумом и плотью. И теперь они уже не одно, теперь
их двое, они уже стали друг для друга иными; и
они обнаруживают, что они наги. Та слава,
которая их окутывала в невинность и любовь, —
потухла; они стали друг другу чужими и увидели
друг друга новыми глазами, падшим взором... Разве
не так и мы живем? Разве не потому мы видим друг во
друге столько неправды, зла, уродства, что мы не
умеем видеть в другом себя самого или, вернее, не
умеем видеть, что он и я, она и я — одно, кость от
костей, плоть от плоти?..
Есть рассказ об одном
подвижнике, которому было дано так глубоко
потрясать грешников, что они пробуждались к
покаянию и меняли жизнь. Он с юности был учеником
старца и просил его, чтобы тот умолил Бога дать
ему видеть грех человеческий, с тем, чтобы быть в
состоянии людям помочь. И его старец умолил
Господа. Но вот, пришел человек, просится к
старцу, говорит, что ему нужно духовное
наставление, а молодой подвижник взглянул на
него, увидел все безобразие его души и
воскликнул: как ты, обремененный грехами,
оскверненный, изуродованный, смеешь прийти к
такому человеку?.. Тот опустил голову и ушел.
Когда молодой человек пришел к своему старцу, тот
ему сказал: что ты сделал? Это была его последняя
надежда... Тогда юноша стал просить своего старца,
чтобы тот умолил Бога отнять у него эту страшную
зрячесть, но старец отказался: дары Божии, —
сказал он, — неотъемлемы; но я буду молить о том,
чтобы каждый раз, когда ты будешь видеть чужой
грех, ты его переживал бы, как свой, потому что чужих
людей нет, есть только свои... И это было ему
дано. Дальше рассказ идет о том, как он раз пришел
просить о ночлеге в какой-то дом. Хозяин дома был
дурной человек, и молодой подвижник это увидел. И
когда тот его спросил, что ему нужно, он сказал:
любой угол, где я могу помолиться... Тот ему дал
угол. Но ему было любопытно послушать, какие
молитвы произносит этот странный его гость. И он