Страница 47 из 60
потрясло; все события и обстоятельства не
соответствующие величию совершившегося, от
событий, обладающих подлинной глубиной и
величием смерти. Бывают моменты — они могут
длиться в зависимости от глубины нашего чувства
несколько мгновений, несколько дней, месяцы, а иногда целую
жизнь, — когда чья-то смерть уносит в могилу все,
что было в нас ничтожного, суетного, пустого, все,
что не имело полноты подлинных человеческих
ценностей. И вот нечто подобное заключается в
опыте, составляющем самую основу крещения. Слово крещение
означает погружение. Креститься — значит
погрузиться в смерть Христову и вернуться к
жизни, но жизни уже обновленной. Это погружение в
смерть Христа — событие одновременно
психологическое, предмет личного опыта, и
событие объективное, в котором проявляется
действие Бога. То, что сознательно переживается в
плане личного опыта в самый момент события или
осознается впоследствии, можно описать
следующим образом. Иногда какая-либо мысль,
чувство увлекают нас вглубь самих себя; все наши
способности,
все наши силы сосредоточиваются в самой глубине
нашего существа; в нас водворяется неизъяснимая
тишина, и мы настолько погружаемся внутрь, что
все вокруг нас меркнет, замирает, а что-то
внутреннее становится бесконечно живым,
интенсивным, трепетным. Если такое состояние
вызвано воспоминанием, чувством — наступает
момент, когда это "внутрьпребывание"
прекращается; постепенно, а иногда почему-либо
внезапно к нам возвращается сознание вещей
внешних, и остается лишь воспоминание, порой
грусть по этой утраченной глубине. И вот, если мы
войдем в себя с мыслью о Господе, если мы
достаточно углубимся в себя верой, любовью к
Тому, Кто Спаситель наш, то в самой глубине мы
встретим Господа. Это встреча личная, живая,
конкретная. Это не образ, не воспоминание, это Он Сам. И эту
встречу не может разрушить ничто, мы не можем
быть разлучены с Господом; никакая сила на небе
или на земле не в состоянии этого сделать. Здесь
происходит как бы глубокое погружение в
присутствие Христа, после которого мы
возвращаемся к внешней жизни, но возвращаемся
уже иными. Что же, по существу, произошло в этом
плане внутренней жизни, который не является еще
планом сакраментального чуда Церкви? Произошло
то, что наша встреча со Христом была встречей с
вечностью, и, возвращаясь во внешний мир, мы
возвращаемся не просто, чтобы продолжать там
свое существование, а для того, чтобы жить там,
обогащенными вечностью, которую мы принесли с
собой.
Когда Христос явился
апостолам, которые в переживании Его смерти на
кресте пережили свою собственную смерть, Он не
просто дал им новое продолжение земной жизни:
внутри этой земной жизни Он дал им уже
присутствие жизни вечной. Здесь приложим образ,
приведенный выше: любимый человек уносит в
могилу все, что чуждо ему; он как бы совлекает с
нас все, что несовместимо с ним. Во время Своего
дружеского общения с апостолами, Своего
учительства, Своего духовного руководства
Господь постепенно разделил для них все
существующее в мире на то, что было в Нем и вокруг
Него, и то, что составляло вокруг как. бы
враждебное кольцо и тень смерти. И потому смерть
Христа была для них не только смертью Учителя,
смертью Друга; это была смерть Того, в Ком была их
жизнь, Кто обладал словами вечной жизни. С Его
смертью погасла на земле жизнь, и им
оставалось только продолжать существовать.
Смерть Христа изъяла из мира апостолов самую
жизнь. Не напрасно Он сказал им: АЗ есмь путь,
истина и жизнь (Ин. 14, 6). И воскресение Христа было не
только радостью встречи с Тем, Кого они любили,
Кто был их Учителем, их Наставником; это не была
также радость победы, одержанной тогда, когда
поражение казалось очевидным, — это было
возвращение к жизни во всей ее полноте. Вот
почему апостол Павел, говоря о крещении (Рим., гл. б),
проводит параллель между смертью и воскресением
Христа и погружением крещаемого в крещальные
воды для возвращения его к жизни. Крещальные воды
— символ; они символизируют смерть. Мы
погружаемся в них, как если бы погружались в
смерть, и возвращаемся затем к новой жизни. Но
этот образ останется лишь мертвым образом, если в основе его не
лежит подлинный внутренний опыт живой, реальной
связи со Христом. Если нет этой связи со Христом,
то такая смерть — только образ, а не символ. Для
апостолов смерть Христова была их смертью, Его
воскресение — новой жизнью. Если для нас не существует опыта,
подобного апостольскому, если он закрыт для нас,
мы еще не поняли, что означает наше собственное
крещение.
Есть и другая сторона
крещения, не только психологическая, но и
объективная, хотя в духовной жизни объективное
неотъемлемо от субъективного: не существует
мертвой объективности, есть только
объективность, которая становится живой в
момент, когда познается лично, становится
предметом живого опыта; это верно и в отношении
вероучения, и в отношении таинств. И вот,
исходящим от Бога, мистическим аспектом крещения является
Божественное действие, приобщающее нас к тайне
Христовой. Акт веры и акт любви, которые должны
лежать в основе происходящего события, соединяют
нас со Христом, делают нас родными Ему,
нераздельными с Ним. Здесь чудо, Божественное действие. Без
него нет крещения, без него нет и христианина. И
тут мы подходим к важнейшему положению в
православной концепции Церкви. Церковь по
существу своему — сакраментальное тело. Это
не общество, объединенное на основе
определенного соглашения, пусть даже на основе
общей веры; это общество, в котором сила Божия
действует и преображает, где действует Сам Бог;
без Божьего действия есть подготовка, но нет
еще полноты.
Постараемся же теперь
понять связь, существующую между нами, крещеными,
и Христом. В Священном Писании есть два образа:
первый — образ виноградной лозы и ветвей (Ин. 15, 5);
второй — слова апостола Павла о том, что мы
привиты (он говорит о народе израильском и о
язычниках), что язычники привиты к живому
масличному дереву Израиля, чтобы самим стать
полным жизни масличным деревом, полной жизни
масличной ветвью (Рим. 11, 13-19).
Что же вносят эти два
образа в наше понимание Церкви? Рассмотрим
вначале образ прививки. У садовника есть дерево,
полное жизни, полное жизненных соков, способное
делиться жизнью и давать жизнь. И вот он ищет
побег, ветвь, которая чахнет, но которую еще можно
оживить. Это первое действие садовника, полное
любви и мудрости, — поиски, те поиски, о которых
Христос говорит, например, в притче о заблудшей
овце. А затем —действие, которое кажется столь
жестоким и столь насильственным и в практике
садовника, и в опыте человеческой личности. Это
акт Божественной любви, которым ветвь отсекается
от ее корней, обрезается ножом и тем самым
отделяется от той жизни, пусть несовершенной,
пусть недолговечной, но которой она все же
обладала, и подвергается риску окончательной
смерти. Это происходит, когда садовник обрезает
ножом ту ветвь, которую он хочет привить. Но это
же самое происходит, когда в человеческом обществе великий
Садовник, Господь, отрывает одного из нас от его
корней, отрывает от его среды, его страны, его
веры, условий его жизни — от всего, что было
поддержкой его жизни, его защищенностью, иногда
от того, что было самой его жизнью, и держит его в
неопределенности, между смертью, грозящей ему, и
этой преходящей, недолговечной жизнью, к которой
он уже не может вернуться, ибо был оторван от нее
божественным насилием. Затем садовник
обращается к масличному дереву, тому; которое он
избрал, чтобы оно дало жизнь, и снова режет,
рассекает своим ножом, и так — рана к ране, боль к
боли — происходит встреча животворного дерева и
умирающей ветви. Это также и закон духовной
жизни. Лишь ценой раны жизнь одного передается
другому. Всегда эта встреча и этот дар происходят ценой страдания,
ценой истощания жизни, потери жизни. И вот,
маленькая веточка оказывается привитой к стволу,
могущему дать жизнь; значит ли это, что она уже
обладает жизнью? Что происходит дальше? Не сказал
ли Господь: если пребудете во Мне (Ин. 15, 7)? Но как эта ветвь пребудет,
если ее просто поместили сюда?.. И тут начинается
борьба, которую мы можем наблюдать в привитом
черенке, которую мы можем в опыте человеческой жизни.
Медленно, настойчиво жизненные соки лозы или