Страница 101 из 133
В течение всего периода одна группа оставалась за чертой терпимости: те, кто отрицал существование Бога. Думали, что это делается для того, чтобы предотвратить признание наград и наказаний в будущей жизни, что рассматривалось как необходимая опора для социального неравенства. Это соображение следует держать в уме, когда мы пытаемся истолковать — что должны делать — отсутствие свидетельств об открытом атеизме в XVII веке. Библия здесь не дает нам указаний. Терпимость к скептикам и неверующим пришла только тогда, когда авторитет Библии склонился к упадку.
Квакер Эдвард Бэрроу в 1661 г. отмечал, что гонения “должны неизбежно привести к разрушению и изгнанию торговли”[1889]. Он доказывал необходимость терпимости по причине силы интереса к сектантству среди купцов, ремесленников и йоменов; но он фактически предвидел иной социальный порядок. Бэрроу не раскрывал своего отношения к терпимости по отношению к неверующим: эта идея, возможно, никогда не приходила ему в голову. Но внешняя торговля, как заметил Дефо в “Робинзоне Крузо”, создавала необходимость в терпимости не только к католикам, но и к мусульманам и приверженцам еще более отдаленных вероисповеданий. Движение по наклонной плоскости начиналось медленно, но под влиянием инерции разрасталось, оставляя позади Библию[1890].
Избирательное использование Библии помогло радикалам защитить несколько передовых дел во время революционных десятилетий; но двойственность Библии создавала трудности при попытках убедить их консервативных оппонентов. Мы не должны также преуменьшать результатов придворных насмешек над энтузиазмом черни. Самое смешное в пуританах из комедий Бена Джонсона “Алхимик” и “Варфоломеевская ярмарка” — это то, что они воспринимали Библию серьезно. Коули использовал “Египетские казни” для того, чтобы высказать роялистские политические идеи в 1650-х годах. Израильтяне начинали “проклинать свою вновь обретенную свободу” (как и народ Англии при республике, подразумевал он), когда Бог, к их изумлению, разделил Красное море, чтобы они могли пересечь его[1891]. После 1660 г. осознание того, что имеется множество возможных толкований, привело к упадку веры в универсальность библейского авторитета. Библейские тексты стали опять использоваться для того, чтобы защищать общество неравенства, так как Милленниум был отложен до тех пор, пока не придет иное царство.
19. Библия свергнута с престола
Безумие противиться или винить Пламенную силу небесного гнева.
Marvell, Horatian Ode upon Cromwel’s Return from Ireland
Кажущийся отход Провидения в то время, когда в глазах энтузиастов дела шли к установлению Нового Иерусалима на земле... нанес серьезный удар по религиозным убеждениям и расширил узкие рамки, в которых до тех пор ютился скептицизм.
Catharine Macaulay, History of England from the Accession of James I to the Elevation of the House of Hanover (1763-83), VIII, p68
I
С реставрацией монархии, Англиканской церкви и цензуры в 1660 г. интеллектуальный климат изменился. Скептически настроенный в других отношениях, Карл II, провозглашавший свою преданность Библии, тем не менее сделал каноником Виндзора Исаака Воссиуса, который, сказал король, готов был верить во что угодно, если только этого не было в Библии. Карл не требовал библейского божественного права королей; члены парламента больше не ожидали прихода Тысячелетнего царства в ближайшем будущем. Слово "антихрист" стало вульгарным[1892]. До 1660 г. Библия была повсюду — в балладах и мадригалах, в проповедях и литературных намеках. Но принятие Библии основывалось на культурных началах, которые быстро расточились в свободных для всех дискуссиях, открывшихся после падения цензуры и контроля церкви. Миряне проповедовали так же, как и клирики, а проповеди и комментарии к Библии соперничающих теологических систем публиковались в изобилии. Везде политические и социальные споры превращались в соперничающие интерпретации Библии, в дискуссии о том, что в ней прочитывалось. Оппозицию больше невозможно было заставить молчать, просто сказав: “Так говорит Библия”. Библию продолжали цитировать; но она перестала быть исключительным авторитетом.
Полный развал королевского правления в 1640 г., казалось, заставлял предполагать, что Бог был благосклонен к парламентскому делу. Но бесконечное число переворотов и перемен после гражданской войны показало, что провиденциалистская теория истории была ненадежным способом толкования Божиих предназначений. Равным образом падение армейского правления в 165960 гг., несмотря на героические усилия квакеров и других радикалов его спасти, казалось, указывало на то, что божественное Провидение теперь благоволит к монархии. “Господь воздвиг парламент в 1640 году (как Гедеон для освобождения из рук врагов)”, — так выразился Ледлоу. В 1660 г. “эта великая перемена совершена была непосредственно рукой Божией”, которая, как в 1649 г., явила себя в действии против человеческих организаций, будь то против армии или против религиозных радикалов. Провиденциалистская теория, казалось, делала целенаправленную человеческую активность неуместной. “Господь... плюнул им в лицо”, — вопил майор-генерал Флитвуд о своих друзьяхреспубликанцах. После 1660 г. “Господу было угодно в настоящее время сделать хвостом тех, кто перед тем был головою”, — заключал Ледлоу. “Господня воля в том, чтобы народ его повернул туда в дикой пустыне и чтобы человек не мог похваляться этим”[1893] .
Это было одной из причин нонконформистского квиетизма после 1660 г., наиболее заметным примером которого явился квакерский мирный принцип 1661 г. Царство Христово не должно быть от мира сего — это казалось разумным выводом из происшедшего.
Но это признание не должно приводить к преуменьшению отдаленных интеллектуальных последствий переворотов 1640-х и 1650-х годов. Милтон и другие радикальные протестанты верили, что когда Библия стала доступной на родном языке всем англичанам, это стало основой для серьезного критического обсуждения общества и его институтов, его обычаев и требований. Учение о священстве всех верующих, подразумевающее, что все верующие могут толковать Библию сами для себя, могло привести к относительно демократическим идеям, противоречащим традиционной точке зрения, что политика является делом элиты, аристократии и духовенства, и только их. Тиндел думал, что пахарь мог бы понять Писание так же хорошо (или лучше), как многие ученые клирики. Не следовал ли из этого вывод, что пахари могут лучше, чем некоторые из прелатов, управлять государством? Шекспировские плебеи извлекли этот пугающий вывод в “Генрихе IV”, часть 2-я, и в “Гамлете”; король Лир, казалось, с ними соглашался. Такие ереси обычно высказывались только сумасшедшими или невежественной чернью, но даже услышанное со сцены: “Адам был садовником” — могло породить мысли, разрушительные для иерархии.
Но священство всех верующих не могло не быть относительно демократическим. Оно было способом опознавания святых, тех, кто через понимание Божией воли и Слова Божия посредством Его духа должен был стать авангардом, призванным установить Царство Божие на земле. В подходящих политических условиях такое самосознание давало сплоченность, солидарность, товарищество и чувство цели и единства, что могло спаять их в могучую революционную силу — например, армию Нового образца или, в гораздо меньшем размере, в приверженцев Пятой монархии, — мастеровых, которые терроризировали Лондон в 1657 и 1661 гг.
Но после 1660 г. оградой, которая объединяла святых, могла стать разделительная линия между ними и остальным обществом, теперь расколотым на две нации. Изучение Библии могло, в должное время, способствовать сопротивлению существующей власти, пассивному или активному, как религиозной обязанности. Истинная церковь всегда подвергается гонениям: так члены ее узнают, что они — Божий народ. Но Библия показывала также, что царей-гонителей ждет плохой конец; в конечном счете Бог оправдает своих. Мы должны держаться, стоять твердо. Победа придет, но не нам знать, когда.
Чтение Библии, особенно Ветхого Завета, привело многих к тому, чтобы считать английский народ или некоторую его часть избранным народом. Это могло спровоцировать сопротивление режиму, который, как верили, был антихристовым, чтобы установив правление святых, приготовиться к Тысячелетнему царству. Если в конечном итоге святым не удастся достичь согласия в толковании Библии, если их правление падет, Новый Завет давал решение и на этот случай. Царство Христово не от мира сего. Утешительные места Библии, использовавшиеся как призыв к действию в сороковых и пятидесятых, теперь применялись для того, чтобы напоминать о будущей жизни[1894]: именно потому, что Библия могла быть всем для всех, книгой на все времена, она в конце концов утратила свое значение в качестве руководства к политическим действиям.