Страница 84 из 133
Баллады должны были петься, и пение занимало гораздо большее место в обычной жизни, чем сейчас. Это не было что-то происходившее только в церкви, в пивных или на футбольных матчах. Уличным певцам приходилось соперничать только с относительно безмолвным уличным движением; не было телевидения, чтобы соперничать с ним в пабах, ни радио, ни стиральных, ни посудомоечных машин или пылесосов, которые мешали петь в частных домах. Все это верно было и для мадригалов, и для песен под лютню, которую покупали в основном другие слои населения. Третье издание собрания “Английских мадригалов в стихах, 1588-1632” И. Феллоуза почти полностью представляет период, в который библейские темы пересказывались в балладах. Из 98 мадригалов Бирда, напечатанных в этом томе, в 28 использовались библейские тексты, а многие другие были написаны на библейские темы. Подобная же пропорция отличает мадригалы Томаса Рэвенскрофта, начинающиеся с библейских текстов. Другие композиторы меньше использовали Библию, но почти все писали мадригалы на сюжеты, взятые из Библии. Отец Милтона сочинял полифонические мелодии на тексты из Женевской Библии[1585].
В содержательной работе “Дешевая печать и народная набожность, 1550-1640” д-р Уотт связывает упадок популярности баллад, основанных на библейских сюжетах, с возникновением маленьких, дешевых “божественных” книжек в правление Якова I. К этому времени лучшие библейские истории были уже хорошо известны; и издатели — те же самые издатели — перешли на “божественное за пенни”, “обращаясь напрямую к аудитории на самых нижних уровнях сельского населения”. Проповеди популярных проповедников вроде Генри Смита и Уильяма Перкинса и “рыночная теология” Джона Эндрюса и Джона Харта стали бестселлерами. Издатели следовали требованиям рынка, состоявшего теперь из грамотных мужчин и женщин, которые серьезно относились к своей религии. “Цены на книги оставались стабильными с 1560 по 1635 г., в то время как другие товары возросли в цене более чем вдвое”[1586].
Мы можем задаться вопросом, насколько упадок домашнего музицирования и пения повлиял на то, что версификация библейских песен вышла из моды. Личное чтение сменило общинное или семейное пение — очень знаменательная перемена — точно так же, как оно сменило чтение вслух или повторение проповедей, за которыми следовали семейные или групповые обсуждения, на которые косилась церковная иерархия. Свобода, в конечном итоге завоеванная организованным сектантством, сделала такую практику излишней или по крайней мере менее востребованной. Баллады и балладные четверостишия вышли из моды, отчасти из-за их связи с “полной энтузиазма” религией и политикой радикальных сектантов во время революционных десятилетий.
II
Одним из преимуществ Библии является то, что она, как и история, связывает все со всем — иногда с дерзким влиянием метафизической поэзии. Сравнение Царствия небесного с горчичным зерном, приказ ленивцу идти к муравью, предпочтение лилий долин одежде Соломона во всей его славе, приветствие блудного сына закланием тучного тельца, утверждение, что только тот спасет свою жизнь, кто потеряет ее; что на небесах будет больше радости об одном грешнике, который покаялся, чем о девяносто девяти праведниках; что бедные наследуют землю, что мудрость безрассудна, а безрассудство мудро, — все эти парадоксы восхищали тех, кто охотно читал Донна и его последователей:
Не в вечном целомудрии, но, если ты обольстишь меня,
Здесь, в пыли и грязи, о, здесь
Расцветут лилии любви.
Христос пришел,
прыгая по холмам, чтобы стать
смиренным царем для тебя и для меня[1587].
Фалк Гревилл и Генри Воуган подытожили несколько библейских тем, которые мы рассматривали. Человеку,
созданному больным, велено стать здоровым.
Мы не найдем ни ковчега, ни знаков отделения
Египта от Израиля; все теперь покоится в глубине сердца.
Небеса имеют меньше красы, чем пыль,
которую он разглядывает,
И деньги издают лучшую музыку, чем сферы.
И в пустыне растет роза[1588].
Иов предвосхищает Донна: “Вот, он убивает меня; но я буду надеяться” (13.15). Гамлет признавал не только то, что в мире распалась связь времен, но и что его “собственная душа в разладе сама с собой”, как и Троил находил, что “внутри моей души ведется битва” (V.ii).
Когда мы пытаемся объяснить популярность псалмов в этот период, мы не должны забывать о “двойном сердце” псалмопевца (пс. 12.2: “нечестивый говорит с двойным сердцем”) (русский канонический перевод: пс. 11.3: “уста льстивы, говорят от сердца притворного”. — Прим. перев.)[1589]. Я обсуждал важность этой концепции в литературе в другом месте[1590]. К авторам, которых я там цитировал, можно было бы добавить “Трагедию мстителя”[1591] и Джона Престона, который прямо ссылался на другой источник,
Послание Иакова (1.8): “когда сердце разделено, оно несовершенно”; “человек с двоящимися мыслями не тверд во всех путях своих”[1592] . Оливер Кромвель в трудные дни принятия решения непосредственно перед судом и казнью короля писал своему двоюродному брату Роберту Хэммонду: “Наши сердца обманчивы, и справа, и слева”. Но “что думаешь ты о Провидении, расположившем сердца столь многих Божиих людей таким образом, особенно в этой бедной армии?”[1593]
Читая Библию на родном языке, англичане обнаружили, что некоторые части ее представляли собой фактически поэзию, песни. Переводы книги Псалмов и Песни песней открыли новый жанр в лирике, который предвосхищал сонеты и поэтические медитации. Такая лирика была популярной, потому что ее можно было петь, часто на популярные мелодии. Но жанр этот вскоре был исчерпан. Торжество переводов псалмов Стернхолда и Хопкинса вскоре свело на нет все усилия конкурентов.
По мере того как Библия становилась все более знакомой, прямые переложения уступали место размышлениям на один или два стиха из Библии. Джордж Герберт переложил только один псалом — знаменитый псалом 23/22 — но составил несколько размышлений на текст и два сонета на Библию как на источник медитативной поэзии. Перевод того же псалма, сделанный Крэшоу, представляет собою скорее размышление, чем переложение. Куорлес прилагал “монологи” к каждой главе своего переложения Екклесиаста; они казались одному читателю более поэтичными, чем сами переложения. Подражатель Герберта Кристофер Харви в 1647 г. опубликовал книгу, полностью составленную из медитаций на библейские тексты. “Переводы” и переложения имели дело главным образом с ветхозаветными сюжетами; размышления касались более свободно Нового Завета. Редактор “Бицепса Парнаса” заявлял в 1656 г., что библейские медитативные стихи были специальностью роялистских поэтовсвященников. Элдрид Ревитт, который размышлял над книгой Бытия и шестым псалмом, может быть, и был роялистом; Джозеф Бомонт был выселен из своего жилья за роялизм; некоторые из его лучших стихотворений являются размышлениями на библейские темы[1594].
III
Вероятно, нам следует больше подумать о Библии и литературных жанрах или литературных модах. Профессор Кинг говорит о Реформации как о “времени беспрепятственного светского библейского образования” со ссылкой особенно на протестантские рождественские пьесы[1595]. Традиционные пьесы-миракли на библейские сюжеты предоставляли образцы для протопротестантской пропагандистской драмы. Бэйл написал три пьесы специально для широкой аудитории. Профессор Лили Кэмпбелл считает их предвестниками нового типа протестантской библейской пьесы, а не пережитком традиционных пьес с их католическими ассоциациями. Они стали использовать интермедии, которые были восприняты светской драмой. Фоуке думал, что “актеры, печатники и проповедники” — все были “поставлены от Бога”, чтобы свергнуть папу. Пьесы Бэйла, проповеди Лэтимера и “книга мучеников” Фоукса были литературными событиями национального значения; то же верно относительно стихотворного переложения Псалмов и других книг Библии[1596].
Религиозная драма не сохранилась. Поначалу протестантские теории комедии помогали повышать статус этого жанра[1597]. Но культ Слова привел к отрицательной реакции на библейскую драму как на профанацию. Sola Scriptura: не надо рассчитанных на массы образов мираклей, подъема гостии, поклонения мощам, посредничества святых и даже самого божества на человеческой сцене[1598] . Тиндел, Бикон, Джуэл и Фоуке — всех можно процитировать для этой цели. Фарс был составной частью интермедий, и это вызывало недовольство более строгих протестантов. Столетием позже некоторые из благочестивых упрекали Баниана за фривольность “Путей Странника”. “Самсон-борец”, как осторожно уведомлял Милтон, не был предназначен для сцены.