Страница 21 из 24
Иероним на самом себе мог испытать все неудобство нового положения вещей, так как этому "полудержавному властелину" пришлись не по вкусу намеки ученого монаха в только что упоминавшемся Комментарии, и отшельник рисковал жестоко поплатиться за них, если бы смерть Стилихона не избавила его от могущественного недруга.
Везде, на всех рубежах римских, с севера и востока, толпились эти дотоле неведомые народы, сброшенные с насиженных мест недавним натиском гуннов, и теперь тем более страшные, что выведенные из инерции покоя, они могли течь в любую сторону, неудержимые и свирепые. Между прочим, мы находим любопытнейшее замечание Иеронима об этих самых гуннах: оказывается, эти неутомимые, выраставшие на лошадях наездники почти не умели ходить. "Римское войско, владыка и покоритель вселенной, побеждается теми, боится, трепещет вида тех, которые не способны ходить и считают себя погибшими, если они коснулись земли". И еще другая подробность: "Ныне большая часть мира Романского подобна Иудее былого времени. И думаем, что это произошло попущением Господа, Который, однако, не Ассириянами и Халдейцами отмщает поношение свое, а дикими народами, нам неведомыми, у которых страшен и вид и голос, и вот они — люди с женскими бритыми лицами — поражают в тыл убегающих бородатых мужчин". Если это относится к гуннам, то, пожалуй, здесь можно видеть косвенное указание на их монгольское происхождение: как известно, желтые племена бедны растительностью на лице. У Collombet мы читаем, между прочим, очень характерное историческое предание также и о готах. Их апостол Вульфила перевел, как мы знаем, Библию на готский язык.
Но — чтобы не разжигать и без того неукротимые воинские страсти своих соплеменников — он выпустил из перевода все книги Царств как одни из самых кровавых страниц Св. Писания. Результаты постепенного захвата варварами римских провинций описаны также довольно ярко у Иеронима:
"Страшится дух останавливаться на ужасах нашего времени. Двадцать и более лет прошло, как между Константинополем и Юлийскими Альпами каждодневно льется римская кровь. Скифию, Фракию, Македонию, Фессалию, Дарданию, Дакию, Эпир, Далмацию и все области Паннонии терзают, грабят Готы, Сарматы, Квады, Аланы, Гунны, Вандалы, Маркоман-ны. Сколько дев Божиих, невинных и благородных тел служило для поругания этим зверям! Плененные епископы, избиенные пресвитеры и другие клирики, разрушенные церкви, кони, стоящие в алтарях Христовых, вырытые останки мучеников. — Всюду плачь и рыданье и многие образы смерти. — Римский мир рушится, а наша упрямая выя не гнется".
"Могунтиак (Майнц), некогда славный город, взят и разрушен, и в церкви убиты многие тысячи людей. Вангионы разорены после долгой осады. Могущественный город Ремов (Rheims), Амбианы (Amiens), Аттребаты (Arras) и "крайние в свете Морины", Торнак, Неметы (Nemegues), Аргенторат (Страсбург) принадлежат уже Германии. В Аквитании, в провинции Девяти Народов, Лугдунской и Нарбонской, за исключением немногих городов, опустошено все. И вдобавок к мечу извне, изнутри их опустошает голод. Не можем без слез вспомнить о Тулузе, которая если и не пала до сих пор, то лишь благодаря святому епископу Экзуперию. Сама Испания, вот-вот готовая погибнуть, ежедневно трепещет, вспоминая кимврское нашествие, и то, что другие претерпели однажды, она претерпевает постоянно в муках страха.
Умалчиваю об остальном, чтобы не показаться отчаивающимся в милосердии Божием. Уже давно перестало быть нашим все то, что наше от моря Понтий-ского до Альп Юлия. И уже в течение тридцати лет с тех пор, как была прорвана Дунайская граница, идет война во внутренних областях Римской Империи. За давностью уже высохли слезы. Кроме немногих стариков, все, рожденные в осаде и пленении, не могли и желать свободы, которой не знали. Кто поверил бы этому, какая история передаст это достойным языком? — Рим, в недрах своих, сражается не ради славы, а ради спасения! И даже не сражается, а золотом и драгоценной утварью покупает жизнь свою (намек на выкуп, заплаченный Алариху. — А. Д.). Это совершается не по преступному попущению императоров (Аркадия и Гонория. — А. Д.), которые исполнены всякого благочестия, а по злодейству по-луварвара — изменника (Стилихона, кстати сказать, к тому времени уже не бывшего в живых; иначе за эту фразу Иероним мог бы поплатиться головой. — А. Д.), который нашими же богатствами против нас самих вооружил врагов. Когда-то вечным позором мучилась империя Римская, что Бренн со своими все-опустошающими галлами, после поражения римского войска при Аллии, мог войти в Рим. И не прежде могла смыть позор со своего имени, как покорив под свою власть Галлию, родину галлов, и Галлогрецию, в которой тоже утвердились победители Востока и Запада.
Ганнибал — эта буря, поднявшаяся с границ Испании — опустошая Италию, увидал Город, но не посмел осаждать его. Пирр был охвачен таким благоговением к римскому имени, что, разрушивши все, отступил из его окрестностей: победитель не осмелился взглянуть на Город, о котором слышал как о городе царей. И однако же за это нечестие (не скажу — дерзость), которое прошло благополучно для Рима, один, изгнанником всего мира, поплатился жизнью, отравившись в Вифинии, другой, вернувшись в отечество, там нашел смерть свою. А государства того и другого сделались данниками народа Римского. Теперь же, даже если и все окончится благополучно, мы не получим возможности отнять у врагов что-либо, кроме того, что было нами же потеряно. Описывая могущество Рима, пламенный поэт говорил: "Что велико, если Рим не велик?" Мы выразимся другими словами: "Что устоит, если падет Рим?" Если бы сто языков, сто уст и голос железный Я бы имел — и тогда перечислить все муки плененных, Падших всех имена назвать бы не был в состояньи".И затем Иероним добавляет: "И даже то, что вот только что сказал, уже опасно как для говорящего, так и для слушающих, потому что даже вздох не свободен для нас — не хотящих, вернее, не смеющих плакать из-за того, что мы терпим".
Последние слова замечательны. Мы уже имели случай указывать, как рискованно было самое выражение неудовольствия по поводу варварского господства в Риме.
Далее, в том же письме, обращаясь к женщине, предполагавшей выйти замуж, Иероним спрашивает ее: "Какого же ты возьмешь мужа? Того ли, что будет бежать от врага, или будет сражаться? Но ты ведь знаешь, что следует за тем и другим. И вместо фесценнинских песен тебе будет звучать диким завываньем военный рог. И твои свахи, может быть, превратятся в плакальщиц".
Конечно, эта эпоха не была благоприятна для личного счастья. Казалось, что настал час, когда должно было исполниться пророчество славнейшего римского поэта. Напомним здесь его вещие стихи:
Рим, что сумел устоять пред германцев ордой синеокой, Пред Ганнибалом, в дедах ужас вызвавшим, Ныне загубит наш род, заклятый братскою кровью,- Отдаст он землю снова зверю дикому! Варвар, увы, победит нас и, звоном копыт огласивши Наш Рим, над прахом предков надругается; Кости Квирина, что век не знали ни ветра, ни солнца, О ужас! будут дерзостно разметаны... Или, может быть, вы все, иль лучшие, ждете лишь слова О том, чем можно прекратить страдания? Слушайте ж мудрый совет: подобно тому, как фокейцы, Проклявши город, всем народом кинули Отчие нивы, дома, безжалостно храмы забросив, Чтоб в них селились вепри, волки лютые, — Так же бегите и вы, куда б ни несли ваши ноги, Куда бы ветры вас ни гнали по морю!
Однажды волна варваров, через Кавказ, переплеснулась в Малую Азию и чуть не достигла Иерусалима. "Вдруг затрепетал весь Восток, когда пронеслись слухи, что от крайней Меотиды, между льдистым Доном и свирепыми племенами Массагетов, где Александровы ворота скалами Кавказа удерживают дикие народы, нахлынули полчища Гуннов, которые, на быстрых конях пролетая повсюду, все наполняли ужасом и убийством. Римское войско тогда отсутствовало, будучи удерживаемо в Италии гражданскими войнами. Геродот передает, что это племя при Дарий, царе индийском, в течение 20 лет держало в порабощении Восток и получало в течение года дань с египтян и эфиоплян... Был согласный слух, что они идут на Иерусалим из-за своей жадности к золоту. Стены, бывшие в небрежении во время мира, восстановлялись вновь. Антиохия была в осаде. Тир, желая оторваться от земли, искал древнего острова. Тогда и мы принуждены были готовить корабли и жить на берегу в ожидании прихода врагов, и, несмотря на бурную погоду, более бояться варваров, чем кораблекрушения: не о собственном спасении заботились мы, а о чистоте девственниц"227'. И так характерно для Иеронима, что он тут же добавляет: "В то время были у нас несогласия, и войны домашние превосходили сражения с варварами".