Страница 21 из 23
К этой теме нельзя обращаться в том шутливом, опытно–умудренном тоне, который обычно используют обозреватели «книг для юношества». Она слишком серьезна: растущая мука, тяжесть Кольца на шее, неотвратимое превращение хоббита в героя в условиях, исключающих всякую надежду на славу, и оставляющих только страх безвестности. Без того облегчения, что дают более населенные и богатые событиями книги, она была бы почти невыносима.
Но этим значение этих книг не исчерпывается. Если начать выделять важнейшие моменты, такие, как крик петуха при осаде Гондора, то конца им не будет. Я упомяну лишь два существенных, и совершенно различных, достоинства. Одно, как ни странно — реализм. Эта война — та самая война, которую знает мое поколение. Все здесь есть: бесконечные, непостижимые передвижения; зловещее затишье фронта, когда «все готово»; беженцы; живая, яркая дружба; в глубине — что–то вроде отчаяния, а снаружи — показное веселье и такой неожиданный дар небес, как запасец отборного табаку, «спасенного» из развалин. Автор не раз говорил нам, что его вкус к волшебной сказке пробудился в полную силу на действительной военной службе, поэтому о военных сценах романа можно сказать словами из второго тома (присоединившись к гному Гимли): «Здесь добрая порода. У этого края крепкие кости.» Другое достоинство: ни один характер, ни одна деталь не появляются только ради сюжета. Все приходят по собственному праву, и это тем ценнее, что каждый персонаж создан со своими особенностями, хотя бы и не относящимися к делу. Древобород послужил бы любому другому автору (если бы этот другой смог его вообразить) для целой книги. Глаза его «наполнены веками памяти и долгим, неторопливым, упорным раздумьем.» Через эпохи вместе с ним росло и его имя, так что теперь он не может произнести его, ибо оно стало слишком длинным.
Когда он слышит, что хоббиты называют место их встречи «просто холм», он объясняет, что это слишком «торопливое слово» для того, в чем скрыто так много истории.
Может ли Древобород рассматриваться как «портрет художника», вопрос спорный. Но если бы он услышал, как кое–кто хочет идентифицировать Кольцо с водородной бомбой, а Мордор с Россией, я думаю, он назвал бы это «торопливым» словом. Как по–вашему, сколько времени вырастает мир, подобный созданному в романе? Неужели можно думать, что его творение может поспеть за той быстротой, с которой современные нации меняют своего Врага Нации Номер Один или современные ученые изобретают новые виды вооружений? Когда Толкиен начинал, ядерного оружия не было вообще, и подходящее воплощение Мордора было куда ближе к английским берегам. Но и сам текст учит нас, что Саурон не уничтожим в одном бою, битва за Кольцо — лишь одна из тысяч войн против него. И хорошо бы нам иметь достаточно мудрости, чтобы бояться его окончательной победы, после которой «больше уже не будет песен». Мы получаем все новые и новые подтверждения, что быть может, недалеко время, когда «увянут все леса». Каждый раз, когда мы побеждаем, мы знаем, что победа не окончательна. Если мы хотим обязательно вывести мораль всего повествования, то вот она: призыв и против легкомысленного оптимизма, и против стенающего пессимизма, призыв к трудному, но совсем не безнадежному, внутреннему видению вечных проблем человека, сопровождавших прожитые героические века.
«Но почему, — возникает вопрос, — если речь идет о серьезных вещах, связанных с реальной жизнью, почему надо рассказывать о фантастической, никогда не существовавшей, вымышленной стране?» Мне кажется, что главная мысль автора состоит в том, что реальная жизнь обладает мифическим и героическим свойством. Принцип любой работы можно увидеть в создании образов. Многое из того, что в реалистической работе пришлось бы делать с помощью «описания характера», здесь достигается просто созданием образов эльфа, гнома или хоббита. У воображаемых созданий их внутреннее — снаружи, они — зримые души. А Человек как целое, Человек среди всей Вселенной — его можно увидеть таким лишь в качестве героя волшебной сказки. В книге Эомер необдуманно противопоставляет «зеленую землю» «легендам». Арагорн отвечает, что зеленая земля сама есть воплощенная легенда, и пока она существует, будут существовать и легенды.
Значение мифа в том, что он возвращает давно и хорошо знакомым вещам их истинное, первичное значение, скрытое «покрывалом привычности». Ребенок радуется холодному мясу, не очень–то вкусному самому по себе, представив, что это — буйвол, убитый его собственным луком и стрелами. И ребенок мудр. Обычная еда возвращается к нему более вкусной, если обмакнуть ее в стоящую историю; можно сказать, что только тогда она становится настоящей едой. Если вы устали от реального пейзажа, посмотрите на него в зеркало. Помещая хлеб, золото, коня, яблоко или пути, которые мы выбираем, в миф, мы не отрываемся от реальности — мы перестраиваем ее. Пока миф живет в нашем сознании, реальные вещи больше похожи сами на себя. Книга Толкиена поступает так не только с хлебом или яблоком, но и добром и злом, с нашими бесконечными опасностями, нашими муками, нашими радостями. Погружая их в миф, мы видим их яснее. Я не думаю, что Толкиен мог это сделать как–нибудь по–другому.
Эпопея Толкиена слишком богата и свежа для любого окончательного суждения после первого прочтения. Но несомненно, она уже многое сделала для нас. Мы уже не те, что были. И хотя, перечитывая, нам придется сдерживать себя, я не сомневаюсь, что книга займет свое место среди самых необходимых.
C. S. Lewis. The Dethroment of Power. (Tolkien and the Critics, 1969.)
Перевод Н. Григорьевой и В. Грушецкого
Текст перепечатан из газеты «Путь к Валинору», N6–7, 1992 — M.
Современные переводы Библии
Источник: журнал «Альфа и Омега», № 1(8) 1996
Возможно, открывая эту книгу на прилавке книжного магазина, читатель задастся вопросом, к чему нам новый перевод какой–либо части Библии, в частности, Посланий: «Разве у нас нет уже самого прекрасного перевода, каким мог бы похвалиться любой язык — Authorized Version?» Мне встречались люди, которые в своих сомнениях заходили дальше и считали, что новый перевод не только не нужен, но даже недопустим. Они не могут вынести изменения освященных временем слов: это кажется им неблагочестивым. На это можно сказать несколько вещей. Во–первых, те возражения, которые они выдвигают теперь против нового перевода, весьма напоминают возражения, когда–то выдвигавшиеся против перевода на английский язык вообще. Множество искренне благочестивых людей в XVI веке содрогались при одной мысли о том, чтобы освященную временем латынь Вульгаты переложить на обычный и (по их мнению) «варварский» английский. Священная истина как будто теряла свою освященность, когда совлекалась многосложной латыни, давно привычной для слуха по чтениям на богослужении, и облекалась в «тот язык, которым пользуются все» — язык, пронизанный самыми обыденными ассоциациями из детской, из пивной, из хлева и с улицы. Тот же ответ пригоден сегодня, как и тогда.
Священное Писание (во всяком случае, Новый Завет) может потерять из–за осовременивания только тот поверхностный налет святости, которого ему отнюдь не придавали его авторы или первые читатели. Греческий оригинал Нового Завета — не произведение литературного искусства: он написан не торжественным церковным языком, он написан на том греческом языке, на котором говорило все Средиземноморье с тех пор, как греческий стал международным языком и, вследствие этого, потерял свою подлинную красоту и изысканность. Тут мы встречаем греческий язык, на котором говорили люди без подлинного чутья к греческому слову, потому что не его они употребляли в детстве. Это своего рода греческий «бейсик» [26], элементарный греческий: язык этот не укоренен глубоко, он утилитарен, это торговый, управленческий язык. Это нас шокирует? Напрасно; разве что в той же мере, как нас шокирует Воплощение. То же самое Божественное смирение, которое определило, что Бог станет младенцем у груди женщины из народа, а позднее — бродячим проповедником, арестованным римской полицией, определило также, что проповедь о Нем прозвучит на народном, прозаичном и нелитературном языке. Если вы способны проглотить одно, вы переварите и второе. В этом смысле учение о Воплощении лишено всякого благочестия: христианство в этом смысле — насквозь неблагочестивая религия.