Богомолье

Домна Панферовна говорит — в Ерусалиме словно кипарисовым духом пахнет. Там кипарис-древо, черное, мохнатое, как наша можжевелка, только выше домов растет. Иконки на нем пишут, кресты из него режут, гробики для святых изготовляют. А у нас духовное дерево можжевелка, под иконы да под покойников стелют.Веселые луговинки полны цветов — самая-то пора расцвета, июнь месяц. В мокрой траве, на солнце, золотятся крупные бубенцы, никлые от дождя, пушистые, потрясешь над ухом — брызгают-звенят. Стоят по лесным лужайкам, как тонкие восковые свечки, ночнушки-любки, будто дымком курятся, — ладанный аромат от них. И ромашки, и колокольчики... А в Вифании, говорят, ромашки... — прямо в ладонь ромашки!..Анюта ползает по лужкам в росе, так и хватает любки. Кричит, за травой не видно: — Эти, бабушка, какие в любовь присушивают, в запазушку кладут-то?А Домна Панферовна грозится: — Я тебя, мокрохвастая, присушу!Не время рвать-то, Троица сейчас, за горкой. Кривая все на лужки воротит. И Горкин нет-нет — и остановится, подышит: — Ведь это что ж такое... какое же растворение! Прямоте не надышишься... природа-то Господня. Все тут исхожено преподобным, огляжено. На всех-то лужках стоял, для обители место избирал.Федя говорит, как преподобный, отроком когда был, лошадку потерял-искал, а ему старец святой явился и указал: "Вон пасется твоя лошадка!" — и просвиркой благословил.

Антипушка и говорит: — Ишь, с лошадкой тоже хозяйствовал, не гнушался. — Как можно гнушаться, — говорит Горкин радостно, — он и с топориком трудился, плотничал, как и мы вот. Поставит мужичку клеть там, сенцы ли — денег нипочем не возьмет!" "Дай, — скажет, — хлебца кусочек, огрызочков каких лишних, сухих... с меня и будет". Бедных как облегчал, сердешный был. С того все и почитают, за труды-молитвы да за смирение. Ну до чего ж хорошо-то, Господи!..Федя идет босой, сапоги за спиной, на палочке. Совсем обезножел, говорит. И скучный. И сапоги у него разладились — подметки с дождя, что ли, отлетели. Поутру в Хотькове Горкину говорил, что у Троицы сапоги покупать придется, босого-то к архимандриту, пожалуй, не допустят — в послушники проситься. Горкин и пошутил: — А ну-ка скажет архимандрит — ай сапоги-то пропил?А Домна Панферовна и говорит тут: — С чего ты это по сапогам соскучился? ай есть кому на тебя смотреть, пощеголять перед кем?А это она — потом уж сама сказала — над Федей пошутила, что внучке старушкиной земляничку все набирал. Вот он и заскучал от утра, что сапоги-то, не миновать, надо покупать. А старушка с молодкой в Хотькове поотстали, иеромонах там взялся отчитывать над внучкой, для поправки. За дорогу-то попривыкли к ним, очень они приятные, — ну, и скучно.

Смотрит на лужок Федя — и говорит: — Эх, поставить бы тут келейку да жить!А Домна Панферовна ему, в шутку: — Вот и спасайся, и сапог лаковых не надо. А поодаль еще кому поставишь, земляничку будешь носить, ради души спасения.Федя даже остановился и сапоги уронил. — Грех вам, Домна Панферовна, — говорит, — так про меня думать. Я как сестрице братец... а вы мысли мои смущаете.А она на язык вострая, не дай Бог: — Нонче сестрица, а завтра — в глазах от нее пестрится! Я тебя от греха отвела, бабушке пошептала, чтоб отстали. И кралечка-то заглядываться стала... на твои сапоги!Горкин тут рассердился, что не по этому месту такие разговоры неподобные, и скажи: — Это ты в свахах в Москве ходила — и набралась слов, нехорошо.И стали ссориться. Антипушка и говорит, что отощали мы от пощенья, на одних сухариках другой день, вот и расстроились. А на Домну Панферовну бес накатил, кричит на Антипушку: — Ты еще тут встреваешься! На меня командеров нет!.. Я сто дней на одних сухариках была, как в Ерусалим ходила... и в Хотькове от грибной похлебки отказалась, не как другие... во святые-то просятся!Горкин ей говорит, что тут во святые никто не просится, а это уж как Господь соизволит... и что и он от похлебки отказался, а копченой селедки в уголку не грыз, как люди спать полегли.Ну, тут Домна Панферовна и приутихла.

— И нечего спориться, — Горкин-то говорит, — кто может — тот и вместит, в Писаниях так сказано. А поговеем, Господь сподобит, — в "блинных" у Троицы заправимся, теперь недолго.И все мы повеселели, и Федя даже. Мы с Анютой рвем для Кривой цветочки, и она тоже рада, помаргивает — жует. А то бросит жевать и дремлет, висят на губе цветочки. А то присядем — и слушаем, как тихо, пчелки только жужжат-жужжат. Шишечка упадет, кукушка покукует — послушает. И вот будто далёко... — звон? — Благовестят, никак... слыхал?... — прислушивается Горкин и крестится. — А ведь это у Троицы, к "Достойно" звонят... горкой-то приглушает?.. У Троицы. Самый ее звон, хороший такой, важный...Нет, только кукушку слышно, голосок ей дождем обмыло, — такая гулкая. А будто и звон?.. За горкой сейчас откроется.Федя уже на горке, крестится... — Троицу увидал? Я взбегаю и вижу... — Троица?.. Блеск, голубое небо — и в этом блеске, в голубизне, высокая розовая колокольня с сияющей золотой верхушкой! Верхушка дрожит от блеска, словно там льется золото. Дальше — боры темнеют. Ровный, сонный как будто, звон.Я слышу за собой тяжелое дыханье, вздохи. Горкин, без картуза, торопливо взбирается, весь мокрый, падает на колени, шепчет: — Троица... матушка... дошли... сподобил Господь...Потирает у сердца, крестится, с дрожью вжимая пальцы. Я спрашиваю его, где Троица?

Его голова трясется, блестит от поту; надавка от картуза на лбу кажется темной ниткой. — Крестись, голубок... — говорит он устало, слабо, — вон Троица-то наша...Я крещусь на розовую колокольню, на блистающую верхушку с крестиком, маленьким, как на мне, на вспыхивающие пониже искры. Я вижу синие куполки, розовые стены, зеленые колпачки башенок, домики, сады... Дальше — боры темнеют.Все вздыхают и ахают — Господи, красота какая! Все поминают Троицу. А я не вижу, где Троица. Эта колокольня — Троица? блистающая ее верхушка?Я спрашиваю — да где же Троица?! Горкин не слышит, крестится. Антипушка говорит: — Да вон она, вся тут и есть Троица!Я тяну Горкина за рукав. Он утирает слезы, прихватывает меня, радуется, плачет и говорит-шепчет: — Дошли мы с тобой до Троицы, соколик... довел Господь. Троица... вон она... все тут и Троица, округ колокольни-то, за стенами... владение большое, самая лавра-Троица. Во-он, гляди... от колокольни-то в левой руке-то будет, одна главка золотенька... самая Троица тут Живоначальная наша... соборик самый, мощи там преподобного Сергия Радонежского, его соборик. А поправей колокольни, повыше-то соборика, главки сини... это собор Успенья. А это — Посад, домики-то под лаврой... Сергиев Посад зовется. А звон-то, звон-то какой, косатик... покойный, важный...

Ах, красота Господня!..Я слышу ровный, сонный как будто, звон.Подбегает мальчик с оладушком, кричит нам: — Папаша вас зовет в гости!.. на дачу!.. — и убежал.Какой папаша? Смотрим — а это от Спаса-в-Наливках диакон, со всей своей оравой. Машет красным платком из елок, кричит, как в трубу, зычно-зычно: — Эй, наши, замоскворецкие!.. в гости ко мне, на дачу!..Надо бы торопиться, а отказаться никак нельзя: знакомый человек, а главное — что лицо духовное. Смотрим — сидят под елками, как цыганы, и костерок дымится, и телега, огромная, как барка. И всякое изобилие закусок, и квас бутылочный, и даже самоварчик! Отец диакон — веселый, красный, из бани словно, в летнем подряснике нараспашку, волосы копной, и на нем ребятишки виснут, жуют оладушки. Девочки все в веночках, сидят при матери. Диаконица такая ласковая, дает мне оладушек с вареньем, велит девочкам угощать меня. Так у них хорошо, богато, белорыбицей и земляникой пахнет, жарятся грибы на сковородке — сами набрали по дороге, — и жареный лещ на сахарной бумаге. Диакон рассказывает, что это сами поймали в Уче, — с пушкинским батюшкой, по старой памяти бредешком прошлись. Лошадь у них белая, тяжелая, ломовая, у булочника для богомолья взяли. Едут уж третий день, с прохладцей, в лесу ночуют, хоть и страшно разбойников.

А на случай и лом в телеге.Диакон всех приглашает закусить, предлагает "лютой перцовки", от живота, — всегда уж прихватывает в дорогу, от холеры, — но Горкин покорно благодарит: — Говеем, отец диакон... никак нельзя-с!И ни лещика, ничего. Диакон жмет-трясет Горкина, смеется: — А-а, подстароста святой... прежде отца диакона в рай хочешь? Вре-ошь!И показывает за елки: — Вон грешники-то самые отчаянные, как их пораскидало... любимые-то твои! Ну-ка, пробери их, Панкратыч. В Пушкине мужики за песнопения так заугощали. На телегах помчали, а тут и свалили, я уж позадержал. А то прямо к Троице везти хотели, из уважения.А это наши васильевские певчие в елках спят, кто куда головой, — под Мытищами их видали: Ломшаков и Батырин с Костиковым. Диакон шутит: — На тропарях — на ирмосах так и катятся всю дорогу, в рай прямо угодят!Диаконица все головой качает и отнимает у диакона графинчик: — Сам-то не угоди!Пожалели мы их, поохали. Конечно, не нам судить, а все-таки бы посдержаться надо. Ломшачок только-только из больницы выписался — прямо у смерти вырвался. Диакон Горкину белорыбицы в рот сует, кричит: — Нипочем без угощенья не отпущу!Уж диаконица его смирила: — Да отец... да народ ведь смотрит! да постыдись!..Только бы уйти впору, а она расспрашивает, не случилось ли чего в дороге, — вон, говорят, у Рахманова щепетильщик купца зарезал, и место они видали, трава замята, — лавочник говорил.