Богомолье

Часть 2

Смотрим — стоит в воротах высокий старик, сухощавый, с длинной бородой, как у святых бывает, в летнем картузе и в белой поддевочке, как и Горкин, и руки за спиной под поддевочкой, поигрывает поддевочкой, как и Горкин любит. Даже милыми нас назвал, приветливо так. И чего-то посмеивается, — пожалуй, наш разговор-то слышал. — Московские, видать, вы, бывалые... — И все посмеивается.Выслушал спокойно, хорошо, ласково усмехнулся и говорит: — Надо принять во внимание... это вы маленько ошиблись, милые. Мы богомольцев не пускаем, и родни в Москве у нас нету... а вам, надо принять во внимание, на троюродного братца моего, пожалуй, указали. У него, слыхал я, есть в Москве кто-то дальний, переяславский наш... к нему ступайте. Вот, через овражек, речка будет... там спросите на Нижней улице.Горкин благодарит его за обходчивость, кланяется так уважительно... — Уж простите, — говорит, — ваше степенство, за беспокойство... — Ничего, ничего, милые... — говорит, — это, надо принять во внимание, бывает, ничего.И все на нашу Кривую смотрит. Заворачиваем ее, а он и говорит: — А старая у вас лошадка, только на богомолье ездить.Такой-то обходительный, спокойный. И все прибавляет поговорочку — "надо принять во внимание", — очень у него рассудительно выходит, приятно слушать.

Горкин так с уважением к нему, опять просит извинить за беспокойство, а он вдруг и говорит, скоро так: — А постойте-ка, надо принять во внимание... тележка?.. откуда у вас такая?.. Дайте-ка поглядеть, любитель я, надо принять во внимание...Ну, совсем у него разговор — как Горкин. Ласково так, рассудительно, и так же поокивает, как Горкин. И глаз тоже щурит и чуть подмаргивает. Горкин с радостью просит: "Пожалуйста, поглядите... очень рады, что по душе вам тележка наша, позапылилась только". Рассказывает ему, что тележка эта старинная. "От его дедушки тележка, — на меня ему показал, а он на тележку смотрит, — и даже раньше, и все на тележку радуются-дивятся, и такой теперь нет нигде, и никто не видывал". А старик ходит округ тележки, за грядки трогает, колупает, оглядывает и так, и эдак, проворно так — торопится, что ли, отпустить нас. — Да-да, так-так... надо принять во внимание... да, тележка... хорошая тележка, старинная...Передок, задок оглядел, потрогал. Бегает уж округ тележки, не говорит, пальцы перебирает, будто моет, а сам на тележку все. И Горкин ему нахваливает — резьба, мол, хорошая какая, тонкая. — Да... — говорит, — тележка, надо принять... работка редкостная!..Присел, по дуги стал оглядывать, "подушки"... — Так-так... принять во внимание... — пальцами так по грядке, и все головой качает-подергивает, за бороду потягивает, — так-так...

чудеса Господни...Вскинул так головой на Горкина, заморгал — и смотрит куда-то вверх. — А вот что скажи, милый человек... — говорит Горкину, и голос у него тише стал, будто и говорить уж трудно, и задыхается, — почему это такое — эта вот грядка чисто сработана, а эта словно другой руки? узорчики одинаки, а... где, по-твоему, милый человек, рисуночек потончей, помягчей? а?А тут стали любопытные подходить от площади. Старик и кричит дворнику: — Ворота за нами запирай! — А вы, милые, — нам-то говорит, — пройдемте со мной во двор, заворачивайте лошадку!..И побежал во двор. А нам торопиться надо. Горкин с Антипушкой пошептался: "Старик-то, будто не все у него дома... никак, хочет нас запереть?" Что тут делать! А старик выбежал опять к воротам, торопит нас, сам завернул Кривую, машет-зовет, ни слова не говорит. Пошли мы за ним, и страшно тут всем нам стало, как ворота-то заперли. — Ничего-ничего, милые, успеете... — говорит старик, — надо принять во внимание... минутку пообождите.И полез под тележку, под задние колеса! Не успели мы опомниться, а он уж и вылезает, совсем красный, не может передохнуть. — Та-ак... так-так... надо принять... во внимание...И руки потирает. И показывает опять на грядки: — А разноручная будто работка... что, верно?..И все головой мотает.

Горкин пригляделся, да и говорит, чтобы поскорей уж отделаться: — Справедливо изволите говорить: та грядка почище разузорена, порисунчатей будет, поскладней, неприглядней... обои хороши, а та почище.Стоим мы и дожидаемся, что же теперь с нами сделают. Ворота заперты, собаки лежат лохматые, а которые на цепи ходят. Двор громадный, и сад за ним. И большие навесы все, и лубяные короба горой, а под навесами молодцы серых лошадок и еще что-то в бумагу заворачивают и в короба кладут. И пить нам смерть хочется, а старик бегает округ тележки и все покашливает. Поглядел на дугу, руками так вот всплеснул и говорит Горкину: — А знаешь, что я те, милый человек, скажу... надо принять во внимание?..Горкин просит его: — Скажите уж поскорей, извините... очень нам торопиться надо, и ребятишки не кормлены, и...А старик повернулся и стал креститься на розовую колокольню-Троицу: и сюда она смотрит, стоит как раз на пролете между двором и садом. — Вот что. Сам преподобный это, вас-то ко мне привел! Господи, чудны дела Твоя!..А мы ничего не понимаем, просим нас отпустить скорей. Он и говорит, строго будто: — Это еще неизвестно, пойдете ли вы и куда пойдете... надо принять во внимание! Как фамилия вашему хозяину, чья тележка? Та-ак. А как к нему эта тележка попала?Горкин говорит: — Давно это, я у них за сорок годов живу, а она и до меня была, и до хозяина была, его папаше от дедушки досталась...

дедушка папашеньки вот его... — на меня показал, — к хохлам на ней ездил, красным товаром торговал. — А посудой древяной не торговал?.. ложками, плошками, вальками, чашками... а?..Горкин говорит — слыхал так, что и древяной посудой торговали они... имя ихнее старинное, дом у них до француза еще был и теперь стоит. Тут старик — хвать его за плечо, погнул к земле и под тележку подтаскивает: — Ну так гляди, чего там мечено... разумеешь?..Тут и все мы полезли под тележку, и старик с нами туда забрался, ерзает, будто маленький, по траве и пальцем на задней "подушке" тычет. А там, в черном кружочке, выжжено — "А". — Что это, — говорит, — тут мечено... аз? — Аз... — Горкин говорит. — Вот это, — говорит, — я самый-то и есть, аз-то... надо принять во внимание! И папаша мой тут — аз! Аксенов! Наша тележка!..Вылезли мы из-под тележки. Старик красным платком утирается, плачет словно, смотрит на Горкина и молчит. И Горкин молчит и тоже утирается. И все молчим. Что же он теперь с нами сделает, — думаю я, — отнимет у нас тележку? И еще думаю: кто-то у него украл тележку и она к нам попала?..И потом говорит старик: — Да-а... надо принять во внимание... дела Твоя, Господи!И Горкин тоже, за ним: — Да-а... Да что ж это такое, ваше степенство, выходит? — Господь!.. — говорит старик. — Радость вы мне принесли, милые... вот что. А внук-то мой давеча с вами так обошелся... не объезжен еще, горяч!

Батюшкина тележка! Он эту сторону в узор резал, а я ту. Мне тогда, пожалуй, и двадцати годов не было, вот когда. И мету я прожигал, и клеймило цело, старинное наше, когда еще мы посуду резали-промышляли. Хором-то этих в помине не было. В сарайчике жили... не чай, а водичку пили! Ну, об этом мы потом потолкуем, а вот что... Вас сам преподобный ко мне привел, я вас не отпущу. У меня погостите... сделайте мне такое одолжение, уважьте!..Прямо — как чудо совершилось.Стоим и молчим. И Горкин смотрит на тележку — и тоже как будто плачет. Стал говорить, а у него голос обрывается, совсем-то слабый, как когда мне про грех рассказывал: — Сущую правду изволили сказать, ваше степенство, что преподобный это... — И показывает на колокольню-Троицу. — Теперь и я уж вижу, дела Господни. Вот оно что... от преподобного такая веща-красота вышла — к преподобному и воротилась, и нас привела. На выезде ведь мы возчика вашего повстречали, счастливыми нас назвал, как спросили его про вас, не знамши! Путались как, искамши... и отводило нас сколько, а на ваше место пришли... привело! преподобный и вас, и нас обрадовать пожелал... видно теперь воочию. Ну, мог ли подумать, а?! И тележку-то я из хлама выкатил, в ум вот вошло... сколько, может, годов стояла, и забыли уж про нее... А вот дождалась... старого хозяина увидала!..