Богомолье

Сейчас я самоварчик скажу.В золотых покоях душно и вязко пахнет согревшейся земляникой и чем-то таким милым... Отец дает мне в стаканчике черного сладкого вина с кипятком — кагорчика. Это вино — церковное, и его всегда пьют с просвиркой. От кагорчика пробегает во мне горячей струйкой, мне теперь хорошо, покойно, и я жадно глотаю душистую, теплую просфору. За окнами еще свет. Перезванивают в стемневшей лавре; вздуваются занавески от ветерка.Я просыпаюсь от голосов. Горит свечка. Отец и Горкин сидят за самоваром. Отец уговаривает: — Чаю-то хоть бы выпил, затощаешь!Горкин отказывается: причащаться завтра, никак нельзя. Рассказывает, как хорошо я шел, уж так-то он мной доволен — и не сказать. Говорит про тележку и про Аксенова: прямо чудо живое совершилось. Отец смеется: — Все с вами чудеса!Думал — завтра после ранней обедни выехать, пора горячая, дела не ждут, а теперь эта канитель — к Аксенову! Горкин упрашивает остаться, внимание надо бы оказать: уж шибко почтенный человек Аксенов, в обиду ему будет. — Не знаю, не слыхал... Аксенов? — говорит отец. — Как же это тележка-то его к нам попала? Дедушку, говоришь, знал... Странно, никогда что-то не слыхал. И впрямь преподобный словно привел.Горкин вдумчиво говорит: — Мы-то вот все так — все мы знаем! А выходит вон...И начинает чего-то плакать. Отец спрашивает — да что такое? — С радости, недостоин я...

— в слезах, в платочек, срывающимся голосом говорит Горкин. — Исповедался у батюшки-отца Варнавы... Стал ему про свои грехи сказывать... и про тот мой грех, про Гришу-то... как понуждал его высоты-то не бояться. А он, светленький, поглядел на меня, поулыбался так хорошо... и говорит, ласково так:"Ах ты, голубь мой сизокрылый!".. Епитрахилькой накрыл и отпустил. "Почаще, — говорит, — радовать приходи". Почаще приходи... Это к чему ж будет-то — почаще? Не в монастырь ли уж указание дает?.. — А понравился ты ему, вот что... — говорит отец. — Да ты и без монастыря преподобный, только что в казакинчике.Горкин отмахивается. Лицо у него светлое-светлое, как у отца квасника, и глаза в лучиках — такие у святых бывают. Если бы ему золотой венчик, — думаю я, — и поставить в окошко под куполок... и святую небесную дорогу?.. — А Федю нашего не благословил батюшка-отец Варнава в монастырь вступать. А как же, все хотел, в дороге нам открылся — хочу в монахи! Пошел у старца совета попросить, благословиться... а батюшка Варнава потрепал его по щеке и говорит: "Такой румянистый-краснощекой — да к нам, к просвирникам... баранки лучше пеки с детятками! когда, может, и меня, сынок, угостишь". И не благословил. "С детятками", — говорит! Значит, уж ему открыто. С детятками, — чего сказал-то. Ему и Домна-то Панферовна все смеялась, — земляничкой молодку все угощал.Беседуют они долго.

Уходя, Горкин целует меня в маковку и шепчет на ухо: — А ведь верно ты угадал, простил грех-то мой!Он такой радостный, как на Светлый день. Пахнет от него банькой, ладаном, свечками. Говорит, что теперь все посмотрим, и к батюшке-отцу Варнаве благословиться сходим, и Фавор-гору в Вифании увидим, и сапожки преподобного, и гробик. Понятно, и грешника поглядим, бревно-то в глазу... и Страшный суд...Я спрашиваю его про келейку. — Картинку тебе куплю, вот такую... — показывает он на стенку, — и будет у тебя келейка. Осчастливил тебя папашенька, у преподобного подышал с нами святостью.Отец говорит — шутит словно и будто грустно: — Горка ты, Горка! Помнишь... — делов-то пуды, а она — туды? Ну вот, из "пудов" -то и выдрался на денек. — И хорошо, Господа надо благодарить. А кто чего знает... — говорит Горкин задумчиво, — все под Богом.В комнате темно. Я не сплю. Перебился сон, ворочаюсь с боку на бок. Перед глазами — лавра, разноцветные огоньки. Должно быть, все уже спят, не хлопают двери в коридоре. Под окнами переступают по камню лошади, сонно встряхивают глухими бубенцами. Грустными переливами играют часы на колокольне. Занавески отдернуты, и в комнату повевает ветерком. Мне видно небо с мерцающими звездами. Смотрю на них и, может быть, в первый раз в жизни думаю — что же там?.. Приподымаюсь на подушке, заглядываю ниже: светится огонек, совсем не такой, как звезды, — не мерцает.

Это — в розовой башне на уголку, я знаю. Кто-нибудь молится? Смотрю на огонек, на звезды и опять думаю, усыпающей уже мыслью — кто там?..

У Троицы

Я высматриваю-ищу — где же келейка с куполком и елки? Отец не знает, какая такая келейка. Спрашиваю про грешника. — Какого такого грешника? — Да бревно у него в глазу... Горкин мне говорил. — Ну, у Горкина и надо дознаваться, он по этому делу дока.Направо — большой собор, с синими куполами с толстыми золотыми звездами. Из цветника тянет свежестью — белые служки обильно поливают клумбы, — пахнет тонко петуньями, резедой. Слышно даже сквозь благовест, как остро кричат стрижи.Великая колокольня-Троица — надо мной. Смотрю, запрокинув голову, — креста не видно! Падает с неба звон, кружится голова от гула, дрожит земля.Народу больше. Толкают меня мешками, чайниками, трут армяками щеки. В давке нечем уже дышать. Трогает кто-то за картузик и говорит знакомо: — Наш словно паренек-то, знакомый... шли надысь-то!..Я узнаю старушку с красавочкой-молодкой, у которой на шее бусинки. Она — Параша? — ласково смотрит на меня, хочет что-то сказать как будто, но отец берет на руки, а то задавят. Под высокой сенью светится золотой крест над чашей, бьет из креста вода; из чаши черпают воду кружками на цепи. Я кричу: — Из креста вода!.. чудо тут!..Я хочу рассказать про чудо, но отец даже и не смотрит, говорит — после, а то не продерешься. Я сижу на его плече, оглядываюсь на крест под сенью.

Там все черпают кружками, бьет из креста вода.У маленькой белой церкви, с золотой кровлей и одинокой главкой, такая давка, что не пройдешь. Кричат страшные голоса: — Не напирайте, ради Христа-а... задавите!.. ой, дышать нечем... полегше, не напирайте!..А народ все больше напирает, колышется. Отец говорит мне, что это самая Троица, Троицкий собор, преподобного Сергия мощи тут. Говорят кругом: — Господи, и с детями еще тут... куды еще тут с детями! Мужчину вон задавили, выволокли без памяти... куды ж с детями?!.А сзади все больше давят, тискают, выкрикивают, воздыхают, плачутся: — Ох, родимые... поотпустите, не передохнешь... дыхнуть хоть разок дайте... душу на покаяние...Сцепляются мешками и чайниками, плачут дети. Идет высокий монах в мантии, благословляет, махает четками: — Расступитесь, дорогу дайте!..Перед ним расступаются легко, откуда только берется место! Монах проходит, благословляя, вытягивая из толпы застрявшую сзади мантию. Отец проносит меня за ним.В церкви темно и душно. Слышно из темноты знакомое — Горкин, бывало, пел:Изведи из темницы ду-шу мо-ю-у!..Словно из-под земли поют. Плачут протяжно дети. Мерцает позолота и серебро, проглядывают святые лики, пылают пуки свечей. По высоким столбам, которые кажутся мне стенами, золотятся-мерцают венчики. В узенькие оконца верха падают светлые полоски, и в них клубится голубоватый ладан.

Хочется мне туда, на волю, на железную перекладинку, к голубку: там голубки летают, сверкают крыльями. Я показываю отцу: — Голубки живут... это святые голубки, Святой Дух?Отец вздыхает, подкидывает меня, меняя руку. Говорит все, вздыхая: "Ну, попали мы с тобой в кашу... дышать нечем". На лбу у него капельки. Я гляжу на его хохол, весь мокрый, на капельки, как они обрываются, а за ними вздуваются другие, сталкиваются друг с дружкой, делаются большими и отрываются, падают на плечо. Белое его плечо все мокрое, потемнело. Он закидывает голову назад, широко разевает рот, обмахивается платочком. На черной его шее надулись жилы, и на них капельки. Подо мной — головы и платки, куда-то ползут, ползут, тянут с собой и нас. Все вздыхают и молятся: "Батюшка преподобный, угодник Божий... родимый, помоги!"..Кричит подо мной баба, я вижу ее запавшие, кричащие на меня глаза: — Ой, пустите... не продохну... девка-то обмерла!..Ее голова, в черном платке с желтыми мушками, проваливается куда-то, а вместо нее вылезает рыжая чья-то голова. Кричит за нами: — Бабу задавили!.. православные, подайтесь!..Мне душно от духоты и страха, кружится голова. Пахнет нагретым флердоранжем, отец машет на меня платочком, но ветерка не слышно. Лицо у него тревожное, голос хриплый: — Ну, потерпи, голубчик, вот подойдем сейчас...Я вижу разные огоньки — пунцовые, голубые, розовые, зеленые... — тихие огоньки лампад.