Богомолье

За долгими чистыми столами в просторных сенцах служки пишут гусиными перьями: оскребают с исподцев мучку и четко наводят по-церковному.Ходим из церкви в церковь, прикладываемся и ставим свечи. В большом соборе смотрим на Страшный суд — написано во всю стену. И страшно, а не оторвешься. Монах рассказывает, за какие грехи что будет. Толстый зеленый змей извивается к огненной геенне, и на нем все грехи прописаны, и голые грешники, раскаленные докрасна, терзаются в страшных муках; а эти, с песьими мордами и с рогами, наскакивают отовсюду с вилами, — зеленые, как трава. А наверху, у Бога, светлые сонмы ангелов вешают на златых весах злые дела и добрые — что потянет? — а души взирают и трепещут. Антипушка вздыхает: — Господи... и царей-королей в ад тащут, и к ним не снисходят, из уважения!..Монах говорит, что небесная правда — не земная: взыщется и с малых, и с великих. Спрашиваем: а толстые кто, в бархатных кафтанах, за царями идут, цепью окручены, в самую адову пучину? — А которые злато приобретали и зла-то всякого натворили, самые богачи купцы.

Ишь сколько за ними бесы рукописании тащут!Горкин говорит со вздохом: — Мы тоже из купцов...Но монах утешает нас, что и праведные купцы бывают, милостыню творят, святые обители не забывают — украшают, и милосердный Господь снисходит.Я спрашиваю, зачем раскаленная грешница лежит у "главного" на коленях, а на волосах у ней висят маленькие зеленые. Монах говорит, что это бесстыдная блудница. Я спрашиваю, какие у ней грехи, но Горкин велит идти, а то ночью бояться будешь — насмотришься. — Вон, — говорит, — рыжий-то, с мешочком, у самого! Иуда Искариот это, Христа продал, с денежками теперь терзается... ишь скосился!Монах говорит, что Иуде муки уготованы без конца: других, может, праведников молитвы выкупят, а Искариоту не вызволиться во веки веков, аминь. И все говорят — этому нипочем не вырваться.Смотрим еще трапезную церковь, где стены расписаны картинками, и видим грешников, у которых сучок и бревно в глазу. Сучок маленький и кривой, а бревно толстое, как балка. Монах говорит: — Для понимания писано: видишь сучец в глазе брата твоего, а бревна-то в своем не чувствуешь!Я спрашиваю, зачем воткнули ему бревно... ведь больно?

Монах говорит: — Для понимания, не больно.Еще мы видим жирного богача, в золотых одеждах и в бархате за богатой трапезой, где жареный телец, и золотые сосуды-кувшины с питиями, и большие хлебы, и под столом псы глотают куски тельца; а на пороге лежит на одной ноге убогий Лазарь, весь в болячках, и подбирает крошки, а псы облизывают его. Монах говорит нам, что так утешается в сей жизни немилостивый богач, и вот что уготовано ему на том свете!И видим: стоит он в геенне-прорве и высовывает кверху единый перст, а высоко-высоко, у старого Авраама на коленях, под розанами и яблочками, пирует у речки Лазарь в блистающих одеждах и ангелы подносят ему блюда и напитки. — "Лазарь-Лазарь! омочи хоть единый перст и прохлади язык мой!" — взывает немилостивый богач из пламени, — рассказывает монах, — но Лазарь не слышит и утешается... не может суда Божиего преступить.В соборе Троицы мы молимся на старенькую ризу преподобного, простую, синюю, без золотца, и на деревянную ложечку его за стеклышком у мощей. Я спрашиваю — а где же келейка? Но никто не знает.Лезем на колокольню. Высота-а... — кружится голова. Кругом, куда ни глянешь, только боры и видно. Говорят, что там и теперь медведи; водятся и отшельники. Внизу люди кажутся мошками, а собор преподобного — совсем игрушечный. Под нами летают ласточки, падают на кресты. Горкин стучит пятачком по колоколу — гул такой!

Говорят, как начнут звонить, рот надо разевать, а то голову разорвет от духа, такое шевеленье будет.Отец просфорник выдает нам корзину с просфорами: — Бог милости прислал! По леестрику все вписали и вынули... благослови вас преподобный за ваше усердие.Саня-заика упрашивает нас зайти в квасную, холодненького выпить — такого нигде не делают: — На... на-на...ме-местниковский ква-ква...сок! Отец Власий благословил попотчевать вас.Сам отец квасник подносит нам деревянный ковшик с пенящимся розоватым квасом. Мы выпиваем много, ковшиков пять, не можем нахвалиться: не то малинкой, не то розаном отзывается, и сладкий-сладкий. Горкин низко кланяется отцу кваснику — и отец квасник тоже низко кланяется — и говорит: — Пили мы надысь в Мытищах у Соломяткина царский квас... каким царя угощали, от старины... хорош квасок! А ваш квас, батюшка... в раю такой квас праведники пить будут... райский прямо! — Благодарствуйте, очень рады, что понравился наш квасок... — говорит квасник и кланяется низко-низко. — А в раю, Господь кому приведет, Господень квасок пить будут... пиво новое — радость вкушать Господню от лицезрения Его. А квасы здесь останутся.Федя несет тяжелую корзину с просфорами, скрипит корзина.Катим в Вифанию на тройке, коляска звенит-гремит. Горкин с Домной Панферовной на главном месте, я у них на коленях, на передней скамеечке Антипушка с Анютой, а Федя с извозчиком на козлах.

Едем в березах, кругом благодать Господня — богатые луга с цветами, такие-то крупные ромашки и колокольчики! Просим извозчика остановиться, надо нарвать цветочков. Он говорит: "Ну, что ж, можно дитев потешить", — и припускает к траве лошадок: — И лошадок повеселим. Сено тут преподобное, с него каждая лошадка крепнет... монахи как бы не увидали только!Все радуются: трава-то какая сильная. И цветы по-особенному пахнут. Я нюхаю цветочки — священным пахнут.В Вифанском монастыре, в церкви, — гора Фавор! Стоит вместо иконостаса, а на ней — Преображение Господне. Всходим по лесенке и смотрим: пасутся игрушечные овечки, течет голубой ручеек в камушках, зайчик сидит во мху, тоже игрушечный, на кусточках ягоды и розы... — такое чудо! А в горе — Лазарев гроб-пещера.Смотрим гроб преподобного из сосны — Горкин признал по дереву. Монах говорит: — Не грызите смотрите! Потому и в укрытии содержим, а то бы начисто источили.И открывает дверцу, за которой я вижу гроб. — А приложиться можно, зубами не трожьте только!Горкин наклоняет меня и шепчет: — Зубками поточи маленько... не бойся. Угодник с тебя не взыщет.Но я боюсь, стукаюсь только зубками. Домна Панферовна после и говорит: — Прости, батюшка преподобный Сергий... угрызла, с занозцу будет.И показывает в платочке: так, с занозцу. И Горкин тоже хотел угрызть, да нечем, зубы шатаются.

Обещала ему Домна Панферовна половинку дать, в крестик вправить. Горкин благодарит и обещается отказать мне святыньку, когда помрет.Едем прудами по плотине на пещерки к Черниговской — благословиться у батюшки Варнавы, Горкин и говорит: — Сказал я батюшке, больно ты мастер молитвы петь. Может, пропеть скажет... получше пропой смотри.А мне и без того страшно — увидеть святого человека! Все думаю: душеньку мою чует, все-то грехи узнает.Тишина святая, кукушку слышно. Анюта жмется и шепчет мне: — Семитку со свечек утаила у бабушки... он-то узнает ну-ка?Я говорю Анюте: — Узнает беспременно, святой человек... отдай лучше бабушке, от греха.Она вынимает из кармашка комочек моха — сорвала на горе Фаворе! — подсолнушки и ясную в них семитку и сует бабушке, когда мы слезаем у пещерок; губы у ней дрожат, и она говорит чуть слышно: — Вот... смотрю — семитка от свечек замоталась...Домна Панферовна — шлеп ее! — Знаю, как замоталась!.. скажу вот батюшке, он те!..И такой на нас страх напал!..Монах водит нас по пещеркам, светит жгутом свечей. Ничего любопытного, сырые одни стены из кирпича, и не до этого мне, все думаю: душеньку мою чует, все-то грехи узнает! Потом мы служим молебен Черниговской в подземельной церкви, но я не могу молиться — все думаю, как я пойду к святому человеку. Выходим из-под земли, так и слепит от солнца.У серого домика на дворе полным-то полно народу.

Говорят — выходил батюшка Варнава, больше и не покажется, притомился. Показывают под дерево: — Вон болящий, болезнь его положил батюшка в карман, через годок, сказал, здоровый будет!А это наш паренек, расслабный, сидит на своей каталке и образок целует! Старуха нам говорит: — Уж как же я вам, родимые мои, рада! Радость-то у нас какая, скажу-то вам... Ласковый какой, спросил — откулешные вы? Присел на возилочку к сыночку, по ножкам погладил, пожалел: "Земляки мы, сынок... ты, мол, орловский, а я, мол, туляк". Будто и земляки мы. Благословил угодничком... "Я, — говорит, — сыночек, болесть-то твою в карман себе положу и унесу, а ты придешь через годок к нам на своих ноженьках!" Истинный Бог... — "на своих, мол, ноженьках придешь", — сказал-то. Так обрадовал — осветил... как солнышко Господне.Все говорят: "Так и будет, парень-то, гляди-ка, повеселел как!" А Миша образок целует и все говорит: "Приду на своих ногах!" Ему говорят: — А вестимо придешь, доброе-то слово лучше мягкого пирога!Кругом разговор про батюшку Варнаву: сколько народу утешает, всякого-то в душу примет, обнадежит... хоть самый-то распропащий к нему приди. — А вчера, — рассказывает нам баба, — молодку-то как обрадовал. Ребеночка заспала, первенького... и помутилось у ней, полоумная будто стала. Пала ему в ножки со старушкой, а он и не спросил ничего, все уж его душеньке известно.