Страница 72 из 91
Как с деревьев спадшие листы...
Грустна эта жизнь земная!
Но за нею есть другая —
Область вечного блаженства, рая,
Царство невечерней красоты.
1902 г.
На богомолье
(Ко дню открытия мощей преподобного Серафима,
Саровского чудотворца, 19 июля 1903 г.)
Как в древности жезлом пророка Моисея
Господь творил в Египте чудеса,
И чрез святые кости Елисея
Воздвигнул к жизни мертвеца,
И воду источил из камени в пустыне —
Так благодатию Всевышнего Творца
Его избранников святыя телеса
И кости их чудотворят доныне
Во всем величии их силы и святыни.
Да смолкнут же безумных голоса,
Глаголющих на истину гордыню,
Отвергшихся от Господа Христа, —
Да заградятся их уста.
1903 г.
Желание
Жаждай да грядет ко Мне и да пиет. (Ин. 7, 37)
Давно в душе моей желание таится —
Все связи с миром суетным прервать,
Иную жизнь — жизнь подвига начать:
В обитель иноков навеки удалиться,
Где мог бы я и плакать и молиться!
Избегнувши среды мятежной и суровой,
Безропотно нести там скорби и труды
И жажду утолять духовной жизнью новой,
Раскаянья принесть достойные плоды
И мужественно встать в победные ряды
Великой рати воинства Христова.
1903 г.
Святитель Феодосий104
Преудобрен во архиереех, святителю
Феодосие, был еси светило своему стаду...
(Тропарь святому Феодосию Черниговскому, чудотворцу)
В час тревожного и смутного волненья
Встает в моей душе по временам,
Как дивный звук святого песнопенья,
Блаженное и чудное виденье:
Я вижу город, и старинный храм,
И тополи вокруг него густые,
Сияющий алтарь, лампады золотые,
Ряды святых икон, молящийся народ,
Святителя с слезами умиленья,
Свершающего дивное служенье,
И купола над ними звездный свод,
И чувств молитвенных исполненные лица...
Торжественно там высится гробница,
Духовный исполин и воин Божьей рати,
Исполненный даров небесной благодати,
Почиет Феодосий в ней святой —
Безмездный врач и немощных целитель,
Скорбящих, плачущих духовный утешитель,
Могучий страж страны своей родной —
И хор певцов гремит ему хвалой!..
***
Страна чудес, о Русь моя святая!
Иноплеменников теснят тебя толпы
И силятся занять твои стопы...
Но ты идешь, страна моя родная,
Вперед с надеждою на Господа Христа,
Смиренно преклонясь под тяжестью креста.
Храня Его святые повеленья,
Из рода в род пребуди им верна.
В тебе таится сила возрожденья
Народов мира. К свету Воскресенья
И в царство жизни, радости полна,
Ты поведешь их мощною десницей
И плод духовный возрастишь сторицей,
Блаженная, счастливая страна!..
Весна
Еще покрыты белой пеленой
Поля, стоит безмолвно лес
В своем серебряном уборе.
Но всюду веет силой творческой — весной,
И ярче и светлее свод небес,
И тонет взор в его просторе.
Когда ж, о Господи, в моей душе больной,
Немоществующей, унылой и скорбящей,
Повеет Святый Дух животворящий
Ликующей, духовною весной?..
Возрождение
Давно, в дни юности минувшей,
Во мне горел огонь святой.
Тогда души моей покой
Был безмятежен, и живущий
В ней Дух невидимо хранил
Ее от злобы и сомненья,
От пустоты, тоски, томленья
И силой чудною живил.
Но жизнью я увлекся шумной:
Свою невинность, красоту,
И светлый мир, и чистоту
Не мог я сохранить, безумный!
И вихрем страстных увлечений
Охваченный, я погибал...
Но снова к Богу я воззвал
С слезами горьких сожалений,
И Он приник к моим стенаньям,
И мира Ангела послал,
И к жизни чудной вновь призвал,
И исцелил мои страданья.
Надгробная речь митрополита Трифона (Туркестанова)105
Помню я, дорогой брат, батюшка, как я вошел в твою убогую келию в скиту. Вся обстановка ее состояла из деревянного стола, деревянного ложа без всякой подстилки; иконы и книги составляли единственное ее украшение. Помню, как смиренно склонялся предо мною на колени этот почтенный, седовласый послушник, принимая мое благословение, — я тогда был иеромонахом.
Помню, с какой радостью говорил ты о ските: "Мне здесь так нравится, так здесь хорошо, и одного бы я желал, чтобы никогда отсюда никуда меня не переводили...".
Прошли годы, и вот тебя посылают на японскую войну священником при отряде Красного Креста. Проездом через Москву ты был у меня в Богоявленском монастыре и просил благословить тебя иконой святого великомученика Пантелеймона. И снова склонил ты предо мной свою седую голову, принимая благословение.
Ты жалел, что уезжаешь из скита, но покорно подчинился воле Божией. "В скиту нам приходится бороться с врагами, во сто крат коварнее, хитрее и злее всяких японцев", — говорил ты, подразумевая врагов нашего спасения.
Прошли годы войны, за нею события 1905–1906 годов. Измученный тем, что пришлось пережить за это время, я уехал в Оптину на отдых и здесь снова встретился с тобою. Сколько чудных вечеров провели мы в беседах! Какие ценные наставления ты мне делал, какие возвышенные речи вел! Драгоценна была для меня твоя дружба, дорогой брат, батюшка!
Прошло еще время, проведенное тобой в неусыпных трудах на благо порученных тебе Богом душ. И в конце жизни пережил ты последнее испытание. Бог испытывал тебя, как некогда Авраама; и как от него потребовал Он принести в жертву единственного сына, так и у тебя угодно было Богу взять любимейшее твое чадо — чудный, благоуханный скит, который ты так благолепно украсил.
И поднялась против тебя буря коварства, низкой злобы, клеветы и лжи — ты все терпеливо вынес, безропотно отдавая себя в волю Божию. И в конце всего оторвали тебя от возлюбленного тобой скита, перевели на новое место. Не дешевой ценой досталась тебе эта перемена. Надорвались силы, перегорели нервы, устало измученное сердце, и ты ушел от нас, ушел туда — к Богу. А мы... мы остались одни.
На огромной колеснице возносился к Богу пророк Илия, а ученик его Елисей смотрел на небо, взывая: "Отец мой! Отец мой!". Так и нам сегодня хочется воскликнуть: "Отец наш! Отец наш! На кого ты нас оставил? Что же мы теперь будем делать? Что же ты оставил нас сиротами?". (Владыка замолчал и заплакал. Вся церковь рыдала и не сразу можно было продолжать.) Низкий тебе поклон, дорогой брат, батюшка, за твою любовь ко мне, за твои чудные беседы, за драгоценные наставления.
А еще тебе земной поклон (владыка поклонился в землю гробу) за твоих духовных детей. Как пастырю мне хорошо известно, какое море скорбей, сомнений и грехов окружает современное человечество; знаю я, что люди часто доходят до бездны отчаяния, до самоубийства, и потому я знаю, как драгоценны в наше время именно старцы-руководители, подобные почившему батюшке.
В момент гибели отчаявшемуся человеку является такой старец и говорит: "Погоди, не бойся, не приходи в отчаяние, еще не все потеряно, дай мне руку, я выведу тебя на дорогу, обопрись на меня, я поведу тебя, подниму твои скорби, помогу снова начать жизнь". Таким старцем был батюшка, он жил скорбями своих детей и сгорел в скорбях.
К вам обращаюсь, братие этой обители, может быть, подчас он казался вам суровым, может быть, вы встречали с его стороны суровый взгляд, неласковое слово и считали его недобрым. Но верьте мне, архипастырским словом я вас заверяю, что искренне любил он вас и все делал, ища одного — вашего блага и спасения ваших душ.
Помолимся же об усопшем, да вселит его Господь во дворы Своя, а его молитвами и нас помилует!
Посмертное завещание
Отлагая, наконец, все попечения мира сего, так угнетавшие и томившие дух мой, кратко скажу мое последнее слово и мой последний завет дорогим моим духовным чадам.
Во-первых, смиренно прошу: простите мне все мои вольные и невольные согрешения, которыми согрешил я против вас, и вас взаимно всех прощаю за все скорби и огорчения, которые подъял я через некоторых по наущению исконного врага спасения нашего.
Веру мне Имате106, святые отцы и братия, что все мои действия и делания сводились к одному — охранить святые заветы и установления древних отцов-подвижников и великих наших старцев во всей божественной и чудной их красоте от разных тлетворных веяний века сего, начало которых — гордыня сатанинская, а конец — огонь неугасимый и мука бесконечная!
Может быть, плохо исполнил я это — каюсь в том и повергаю себя перед Благостию Божией, умоляя о помиловании. А вас всех, возлюбивших меня о Господе, прошу и молю: соблюдайте мои смиренные глаголы. Не угашайте духа, но паче возгревайте его терпеливо молитвой и чтением святоотеческих и священных писаний, очищая сердце от страстей.