Страница 16 из 18
отношение к человеку и к окружающему миру и
к судьбам Божиим. Это включает все, что
человек собой представляет, и все, что он
может творить. Поэтому христианская жизнь
не заключается просто в том, чтобы заучить
те или другие заповеди и стараться их
выполнить, а в том, чтобы за заповедью, за
словом, за образом найти глубинный смысл и
врастать в этот смысл. Это я хочу пояснить.
Когда мы вдумываемся или
вчитываемся в Ветхий Завет, мы видим, что
там даны заповеди, и если человек до предела
исполнял эти, указанные Богом заповеди,
если он их исполнял по совести, изо всех
своих сил, всем своим пониманием, всем своим
устремлением к праведности — он перед
Богом был праведен. Но на этом все
заканчивалось, в том смысле, что его
положение по отношению к Богу было как бы
юридическим: он был “прав” в делах своих. А
в Евангелии замечательно Спаситель нам
говорит: Когда вы исполните все,
признавайтесь, что вы — неключимые (т.е.
никудышные) рабы. Значит, речь не о том,
чтобы быть праведным перед Богом через
исполнение заповедей, а
в том, чтобы за заповедью найти какой-то
свой путь; а какой это путь?
Кто-то из духовных наставников
говорил: для того, чтобы двигаться вперед в
духовной жизни, надо безусловно верить
своему наставнику. И дальше он объяснял, что
вера своему наставнику заключается в том,
чтобы, во-первых, найти такового и узреть в
нем образ, которому стоит следовать; найти
такого человека, к которому можно
прислушиваться и в послушании которому
можно вырасти за предел собственной меры. И
когда я говорю о послушании, я именно говорю
не о том, чтобы раболепно исполнять те или
другие правила жизни, а о том, чтобы вслушиваться.
Слово “послушание” от слова “слушать”.
Отношения наставника и ученика именно в том
заключаются, что ученик вслушивается в
своего наставника — не только просто и
формально в его слова, а старается
проникнуть в мысли, в опыт, в понимание, в
знание, в чувство, которыми продиктованы те
или другие его слова. И благодаря этому
человек может как бы постепенно перерасти
свой опыт и приобщиться опыту своего
наставника.
В предельном отношении,
единственный наш наставник — Христос; Он
Сам об этом нам говорит: Я — единственный
ваш Наставник, Я — единственный ваш Учитель...
И поэтому когда Христос дает нам заповедь,
Он нам не только указывает, чт делать;
Он нам говорит: вот так поступил бы естественно
движением сердца,
убежденностью ума, стройностью всего
своего существа, человек, который духовно
целен и здоров… И чтобы вырасти в эту меру
цельности, надо начать с того, чтобы учиться,
как поступать, как думать, как чувствовать,
на примере своего наставника. Но “оправдать”
себя тем, что, поступая определенным
образом, я бываю “прав” перед Богом, нельзя,
потому что “правым” человек не бывает; и не
потому, что он никогда не может оправдаться,
а потому что не в этом дело: заповедь нам
дана, чтобы мы могли вырасти в новую меру
понимания и в новые измерения жизни.
Поэтому когда мы говорим о том,
чтобы жить по-христиански, речь не идет о
том, чтобы в Евангелии или вообще в Новом
Завете найти все правила, какие были
указаны Спасителем Христом, апостолами, и
их выполнять. Ведь можно механически
выполнить правило, к которому ты душой
никаким образом не приобщен.
Я помню случай; мне его
рассказала дочь человека, о котором идет
речь. Это был верующий христианин, твердо
убежденный, что он должен выполнять каждую
заповедь Христову; сколько умел, он так и
делал. Но вот один пример того, как он
подходил к этому выполнению. Он был
человеком с достатком, дом у него был
хороший, полы начищены. Когда к нему в дверь
стучался нищий, он ему открывал,
останавливал бедняка на пороге и говорил: “Стой,
где стоишь, не влезай в мой коридор своими
грязными сапогами”. Потом он выносил
нищему тарелку супа с куском хлеба и
говорил: “Ешь! — но на дворе”. Когда с едой
было кончено, он ему давал какую-то монетку:
“А теперь уходи!” И он считал, что выполнил
заповедь Христову “накорми голодного”.
Технически он это сделал: человек съел хлеб,
съел суп, получил полтинник и ушел. А с чем
он ушел? Он ушел, вероятно, с чувством, что —
да, он не такой голодный, у него и полтинник
есть на будущее, хоть на один обед или просто
на рюмку водки — а человеческого отношения
он не встретил.
В обратном порядке я могу дать
пример, который меня очень тронул в свое
время. Во время немецкой оккупации я
преподавал в Русской гимназии в Париже.
Среди воспитателей был очень суровый,
строгий человек, который когда-то был моим
руководителем в летнем лагере; он был
замкнутый, ни с кем почти не общался, и никто,
собственно, о нем ничего не знал; в
частности, не знали, в какой нищете он сам
живет. Мы получали нищенский оклад, и те из
нас, кто мог, просто
работали где-то еще ради того, чтобы иметь
возможность преподавать в гимназии. Он мало
что мог делать и по возрасту, и по здоровью,
и по незнанию французского языка. И вот
такая картина: мальчики, девочки бегут в
школу, идет туда же этот воспитатель. У
дороги сидит нищий, пред ним — шапка. Много
народу проходит. Некоторые проходят мимо, “не
замечая” его, потому что стыдно посмотреть
и не дать ничего. А некоторые, проходя,
просто в эту шапку кидают монетку, а на
человека даже не посмотрят. Они свое
сделали; он для них не человек, он — нищий; а
нищий — это просто шапка. И вот подходит
этот воспитатель. Он остановился, снял
шляпу и что-то сказал нищему; ничего ему не
дал, а нищий вскочил на ноги, обнял его, и они
расстались. Это видели дети. Когда он пришел
в гимназию, дети его окружили и засыпали
вопросами: “Кто этот человек? Он что, вам
родственник? Или знакомый? Почему вы сняли
шляпу? Вы ничего ему не дали, — почему же он
вскочил и вас поцеловал?.. — и загнали
воспитателя в угол, ему пришлось ответить. И
он ответил им приблизительно следующее: “Я
шел пешком с другого конца Парижа, потому
что у меня на метро денег не было; я шел по
дороге и издали видел этого нищего; видел,
как проходили люди мимо, видел, как
некоторые бросали монетку в его шапку, даже
не взглянув на него. И я подумал, что если я
мимо него пройду и не окажу ему внимания, у
него, может, умрет последняя вера в человека:
на него не только не взглянули, но даже не
потрудились от своего достатка самую малую
полушку бросить ему. А денег не было! Давать
было нечего... Я остановился и снял шляпу
перед ним, чтобы он почувствовал, что мы на
равных, что я в нем вижу равного себе
человека, а не нищего, и ему объяснил:
Простите — я ничего вам не могу дать: у меня
ничего нет... И этот человек вскочил и меня
обнял”.
Я сам с этим нищим говорил и
прежде и поговорил после этого события. И он
мне сказал, что никогда его никто не одарил
так богато, так щедро, как этот человек,
который ему не дал ничего, но признал в нем
равного себе человека, снял перед ним шляпу,
объяснил, почему он не может ему помочь, и
попросил у него за это прощения.
Вот два примера: один человек все
сделал по заповеди, другой как будто
никакой заповеди и не исполнил: нет
заповеди, как отнестись к нищему, когда
нечего ему дать. Но он его одарил самым
богатым даром: он его убедил, он ему доказал,
что он — человек, что к нему можно отнестись,
как к самому знатному: перед ним снять шляпу,
перед ним извиниться, с ним говорить, как с
равным... Можно было бы даже больше сказать.
Кто-то из духовных писателей говорил о том,
что нищие — это наши господа, что мы
обладаем богатством только для того, чтобы
им служить, что богатство в наших руках — не
наше, что нам поручено им распоряжаться так,
как Бог распорядился бы: давать, чтобы
ничего не прилипало к рукам, чтобы мы ничего
не считали своим, чтобы мы считали, что все,
что у нас есть, все без остатка принадлежит
тому, кому это нужно.
Вот два примера с комментарием о
том, что исполнение заповедей Христовых —
не просто дело выполнения закона, а нечто
больше: это проявление Христовой заботы и
Христовой любви к тем, кому она нужна, без
разбора, не ставя вопроса, достоин ли этот
человек, не ставя вопроса: не обманщик ли он?
— за это он ответит,
а мы ответим за то, как мы к человеку
отнеслись.
К этому же относится и отрывок
Евангелия, который читается перед Постом: о
Страшном суде, об овцах и козлищах. И всегда