Страница 18 из 21
обособиться в толпе и так нелегко
обособиться, когда три человека вместе
сидят.
Теперь
второе: молчание - это не только состояние, в
котором мы не употребляем слов, не
производим звуков речи. В основе - это
внутреннее состояние, когда мысли улеглись,
сердце умирилось, воля устремлена в одном
направлении без колебаний; и этому можно
учиться в любой обстановке. В тот момент,
когда вы знаете, куда идете, когда ваша воля
выбрала себе направление и вы держитесь его,
тогда вы уже можете волей собрать мысли и
чувства вокруг нее, вокруг этого движения.
Потому что начинается-то оно с того, что у
человека пропадает неуверенность. Большая
часть того странного диалога, который у нас
идет в голове: “Да - нет; нет - да”, -
происходит от того, что мы не знаем, куда
идем; когда мы знаем, мы можем думать о чем-то
другом. Скажем, когда вы потерялись в
неизвестном городе, вы все время думаете:
Эта ли улица? Направо или налево?.. Направо
или налево?.. Когда вы идете по знакомому
кварталу, вы идете и думаете свои думы - и в
этом уже какое-то молчание.
Затем,
молчание (и душевное, и телесное) происходит
или развивается, когда мы отсекаем,
отодвигаем от себя беспорядочные желания -
скажем, любопытство. Я не говорю о
любознательности, а о той страсти знать все
ненужное - только бы знать! - которая нас
просто извергает из себя самих, мы вне себя
живем, потому что не можем успокоиться, пока
не узнаем еще и еще что-нибудь. Тут
получается тревога ума, тревога сердца; и
одно из самых основных упражнений, которым
надо научиться, это именно отпустить все, к
чему липнет наша душа, - все предметы
любопытства, жадности, страха и т.д., - чтобы
войти внутрь себя и изнутри смотреть на мир,
а не быть, как осьминог, который вытянул
свои щупальца на все стороны и держит.
Каждый раз, когда мы что-то держим, мы
делаемся пленниками, мы теряем больше, чем
приобретаем. В тот момент, когда я закрываю
руку на часах и говорю: “Мои”, - я потерял
руку до плеча во всяком случае, потому что я
больше ничего этой рукой не могу сделать, не
потеряв часы. Если я то же самое сделаю с
умом, сердцем, волей, то я могу сжаться в
кулачок на каком-то маленьком идоле, и
ничего не останется; поэтому надо отпустить.
Это путь к тому, что отцы называют
бесстрастностью, что не означает
безразличность, а такое состояние, когда мы
не бываем в “страдательном наклонении”,
когда мы не являемся пассивным предметом
воздействия. Ведь почти вся наша жизнь
проходит в том, что мы реагируем, но
очень редко действуем. Кто-нибудь
сказал - мы ответили; что-то появилось перед
взором - мы увидели. Но очень редко мы
действуем изнутри без принуждения. Нам надо
научиться тому, что авва Дорофей называет
самовластием: быть внутри и действовать
свободно. Не потому отлягнуться, что тебя
лягнули, а или лягнуться, или нет - по выбору.
Это не уход куда-то вдаль. Один из отцов V
века говорил: вернись под свою кожу, живи
под своей собственной кожей; ничего другого
от тебя не требуется. И тогда можно
действовать изнутри, тогда можно достичь
молчания. Бывают моменты, когда оно дается,
и тогда надо его оберегать и хранить как
можно дольше; пропадет - снова искать. Но по
мере того, как мы привыкаем и находим как бы
путь внутрь, проторивается дорожка; мы уже
знаем, как обратно попасть, и можно
возвращаться. Возвращение тогда становится
если не постоянным состоянием, то
нормальным, вместо того чтобы быть
редкостью.
Нам
кажется, что молчание - скучная вещь, но если
раз сильно пережить то, что дает молчание,
тогда начинается тоска по молчанию. Это
безмолвие, тишина внутренняя - назовите, как
хотите. Но мы вырываемся из нее, потому что
делается немножко страшновато, мы где-то в
промежуточном состоянии: оторвались от
одного берега и не причалили к другому. Тут
та же самая проблема, как у ранних
мореплавателей: проще оставаться в своей
деревне и не открывать Америки; но
некоторые люди задумывались: А есть ли где-то
другой берег? И стоит ради этого по морю
плавать... Я не из таких, но, скажем, Колумб
искал и думал, что оно того стоит. Вопрос в
том, сколько у нас смелости духа. Мы можем
сидеть на месте; Бог не принуждает, но Он
говорит: Там, где ты сидишь, тебе не очень-то
хорошо... Он бы даже прибавил: Если хочешь
сидеть, хоть не жалуйся!..
Наверное,
все же следует иногда выключаться из
внешней суеты?
Это
помогает; я даже сказал бы: это порой
необходимо. Иногда выскочишь из колеи, и
надо что-то сделать, чтобы обратно в колею
вернуться; но тут надо учитывать две или три
вещи.
Во-первых,
что такое покой? В лесу или на поле, или в
деревне он помогает нам, но мы не всегда
способны его вынести очень долго. Тут надо
по лошадке и корм мерить. Кто-то может быть
одиноким в течение часа, кто-то - в течение
недели, а если перейти за свою грань, то
начинается новая тревога, другого рода:
тоска по тому, от чего с такой радостью ушел
в покой.
Второе:
когда мы видим жизнь в ее гуще, когда она
бьет со всех сторон против нашего покоя, то
мы по контрасту очень многое понимаем. Я бы
сказал, что очень многие начали жаждать
тишины и покоя, потому что мера
беспокойства превзошла все, что они могли
вынести. И это нам тоже нужно, потому что,
если нам предоставить все лучшие условия,
мы не всегда способны их выдержать. Вот
длительное одиночество: как чудно! - а я не
могу, не могу... Когда бываешь один в течение
достаточного времени (я не говорю о часах, а
о месяцах) и делаешь попытку войти внутрь, в
какой-то момент делается страшно. Из опыта
монастырей, из опыта людей, которые
пробовали, ясно, что может наступить момент,
когда так делается страшно, что люди
вылетают из кельи с криком, чтобы кто-нибудь
им сказал хоть какое-то слово; хоть бы
выругал, что он шумит в коридоре, - все равно,
лишь бы разомкнуть то страшное молчание,
которое вокруг. Потому что, когда мы
начинаем входить в себя, будто в лес уходить,
бывает целый период, когда так делается
хорошо, что шум ушел. Потом делается
немножко одиноко в лесу; потом идешь глубже,
и делается темно и жутко; и вечер сходит, и
какие-то шаги слышны... И в какой-то момент
вдруг ощущаешь, что в тебе пустота; потому
что мы привыкли к тому, что мы как бы
заселены паразитическими мыслями о ком-то,
о чем-то, но мыслями извне. Через какое-то
время, после пройденного расстояния все это
остается позади; и вот тут начинается
пустота. Тогда мы начинаем обнаруживать,
что пустота-то - моя, я пуст; и тут начинается
пустыня, самая настоящая пустыня, в которой
иногда очень страшно. И если идти по этой
пустыне, в какой-то момент вдруг видишь, что
перед тобой разверзается бездна; конца-края
нет этой пустоте, конца-края нет этим
потемкам, и не можешь предвидеть, что где-то
еще забрезжит свет. И люди возвращаются.
И
мне кажется, что тут надо себе дать отчет в
том, что происходит. Кентерберийский
архиепископ как-то в проповеди сказал, что в
каждом человеке есть пустота, которая по
своей форме, своим размерам, своей глубине
может быть заполнена только Богом. Если мы
не знаем этого, если у нас нет представления
о Боге или мы не знаем, что есть место Божие,
то, когда мы доходим до сознания пустоты,
делается очень страшно и мы стараемся
заполнить и заполняем эту бездну всем, что
может дать тварный мир: знанием, красотой,
любовью - чем хотите; бросаем в эту бездну и
прислушиваемся: тронет дно или нет.
Келья
выносима, только если она больше той
внутренней кельи, где ты живешь. У епископа
Феофана Затворника есть поразительное
письмо, где он описывает, как он привыкал к
затвору. Нам всегда кажется: он святой, ему
туда и хотелось. В каком-то смысле так оно и
есть, но когда он начал к этому приближаться,
оказалось, что это совершенно не так просто.
Он пошел в монастырь и сначала позволял
себе ходить по монастырю, выходить из кельи,
подниматься на стены и смотреть на русскую
равнину. Потом он себе положил никогда
больше не подниматься на стену и не
смотреть наружу; вдруг весь мир закрылся
стеной, и он обнаружил, что его душа по ту
сторону стены, что она не умещается в
пределах монастыря, что ему хочется видеть
простор, ему хочется дышать ветром, который
приходит через просторы русские. Потом он
привык, то есть просто по-человечески отвык
желать этого. Тогда он себя еще немножко
сузил: вместо того, чтобы ходить по всему