Страница 23 из 46
рукоделию, спорт, походы. И это создает
между детьми отношения, позволяющие им,
когда они подрастут и дойдут до возраста, в
котором дети бунтуют против родителей,
вместо того, чтобы делиться своими
впечатлениями или искать совета и помощи в
школе или на улице, идти к своим товарищам
по лагерю, по воскресной школе, то есть по
Церкви, в конечном итоге, - и получать,
конечно, совершенно иного рода ответы.
Раньше
чем вырасти в меру христианина, ребенок
должен быть просто человеком. Если вы
прочтете в 24-й главе Евангелия от Матфея
притчу о козлищах и овцах, там вопрос ясно
ставится: были ли вы человечны, выросли ли
вы в меру настоящего человека? Только тогда
вы можете вырасти в меру приобщенности Богу.
Поэтому надо учить ребенка правдивости,
верности, мужеству, таким свойствам,
которые из него делают подлинно человека; и,
конечно, надо учить состраданию и любви.
Если
же говорить о вере, то надо передавать детям
Живого Бога - не устав, не какие-то
формальные знания, а тот огонь, который
Христос принес на землю для того, чтобы вся
земля или, во всяком случае, каждый верующий
стал купиной неопалимой, горел, был бы
светом, теплом, откровением для других
людей. И для этого нам надо передавать
именно Живого Бога - примером своей жизни.
Мне духовный отец говорил: никто не может
отойти от мира и обратиться к вечности, если
не увидит в глазах или на лице хоть одного
человека сияние вечной жизни... Вот это надо
передавать: Живого Бога, живую веру,
реальность Бога; все остальное приложится.
Я
не восторгаюсь, когда детей учат
методически, скажем, что жизнь Иисуса
Христа протекала так-то и так-то. Детям
нужна не осведомленность, а те вещи, которые
могут дойти до них; нужен живой контакт,
который может взволновать душу, вдохновить.
Не просто история как История. Пусть
рассказы будут разрозненные - в свое время
они найдут свое место. Мне кажется
драгоценным то, что ребенок часто знает о
Боге и о тайнах Божиих больше, чем его
родители. И первое, чему родители должны
научиться, это не мешать ему знать, не
превращать опытное знание в мозговой
катехизис. Я сейчас не хочу порочить
катехизис как таковой; но бывает, что
ребенок знает - а его заставляют
формулировать. И в тот момент, когда вместо
того, чтобы он знал всем нутром, его
заставили заучить какую-то фразу или какой-то
образ, все начинает вымирать.
Как
я уже сказал, мне кажется, что не очень-то
помогает ребенку знать все факты из
Евангелия как факты. Разумеется, если вы
любите кого-нибудь, вам хочется знать, что с
ним случилось; но сначала надо полюбить, а
потом начинать собирать факты. Я вспоминаю
преподавание Закона Божия в Русской
гимназии в Париже: детям рассказывалась
жизнь Господа Иисуса Христа, надо было
заучить или тропарь, или отрывок из
Евангелия; и все это «надо было» делать, за
все это получались отметки наравне с
арифметикой или естествознанием. И это
только губило живое восприятие, потому что
не все ли равно, в какой последовательности
что случилось?
Но,
с другой стороны, самые евангельские факты
и рассказы о них так полны интереса и
красоты, что если цель не заучивание, а
приобщение детей этому чуду, что-то может
получиться. В Лондоне я шесть лет занимался
с детьми. Дети были от семи до пятнадцати
лет и слишком малочисленны, чтобы создать
возрастные группы; и очень трудно было им «преподавать».
Поэтому мы садились вокруг длинного стола,
брали евангельский отрывок и обсуждали его
вместе. И порой оказывалось, что шустрый
семилетний мальчик может быть гораздо
более живым собеседником, чем
четырнадцатилетний, - и сглаживались
трудности. Это зависело от восприимчивости,
от реакции, не только от ума, но от всей
чуткости. Так мы проходили воскресные
Евангелия, праздничные Евангелия. Сначала я
им рассказывал Евангелие как можно более
живо, красочно, употребляя там-сям фразу из
текста, но не обязательно читая его весь,
потому что очень часто евангельский текст
слишком гладкий, внимание детей скользит по
нему. Затем мы его обсуждали, и постепенно
подходили к тому, чтобы прочесть текст так,
как он в Евангелии изложен. По-моему, надо
создавать живой интерес и живую любовь,
желание знать, что дальше и почему.
В
других случаях мы обсуждали нравственные
проблемы. Скажем, я помню, мальчик Андрей
разбил дома окно, и мы его попросили нам
объяснить: почему он бьет окна у себя дома? Я
не хочу сказать, что бить у соседей более
оправданно; но почему это ему пришло в
голову? И получилась большая, живая
дискуссия между детьми о том, почему это
может случиться. И постепенно в ходе
дискуссии начали выплывать фразы из
Священного Писания, описывающие или
характеризующие те настроения, которые
дети выражали. И дети мне как-то сказали: но
это же поразительно! Все, что в нас есть: и
добро, и зло, - можно выразить словами
Спасителя или апостолов. Значит, все там
есть: я весь - в Евангелии, я весь - в
Посланиях... Вот это, я думаю, гораздо более
полезно, чем заучивание.
Вот
и все мое очень скудное знание о воспитании
детей. Сам я не был верующим ребенком, до
пятнадцати лет Бог для меня не существовал,
и я не знаю, что делать с ребенком для того,
чтобы его воспитать. Поэтому я не берусь за
маленьких детей; я берусь за детей, только
когда могу с ними говорить, то есть лет с
десяти, с девяти. Но до этого - я не знаю, что
с душой делать. Я только одно знаю: над
ребенком надо молиться. Беременная женщина
должна молиться, должна исповедаться,
причащаться, потому что все, что с ней
случается, случается с ребенком, которого
она ожидает. Когда ребенок рожден, надо над
ним и о нем молиться, даже если почему-либо
не молишься вместе с ним. А чтобы молиться
вместе, мне кажется, надо искать молитвы (допустимо
их и сочинять), которые могут дойти до
ребенка - не вообще до ребенка, а именно до
этого ребенка. Чем он живет, кто он такой,
как, будучи собой, он может говорить с Богом
- это знают только родители, потому что они
знают, как их ребенок говорит с ними.
Другое:
мы умудряемся превратить в неприятную
обязанность то, что могло бы быть чистой
радостью. Помню, я как-то по дороге в церковь
зашел за Лосскими (мы жили в Париже на одной
улице). Они собираются, одели троих детей, а
четвертый стоит и ждет, но его не одевают. Он
спросил: А я что? И отец ответил: Ты себя так
вел на этой неделе, что тебе в церкви нечего
делать! В церковь ходить - это честь, это
привилегия; если ты всю неделю вел себя не
как христианин, а как бесенок, то сиди во
тьме кромешной, сиди дома...
А
мы делаем наоборот. Мы говорим ему: пойди,
пойди, покайся, скажи батюшке..., или что-нибудь
в этом роде. И в результате встреча с Богом
все больше делается долгом, необходимостью,
а то и просто очень неприятной карикатурой
Страшного суда. Сначала внушают ребенку,
как ему будет ужасно и страшно признаваться
в грехах, а потом его насильно туда гонят. И
это, я думаю, плохо.
Исповедуются
у нас дети с семи лет, иногда немножко
младше или немножко старше, в зависимости
от того, дошли ли они до возраста, когда
могут иметь суждение о своих поступках.
Иногда ребенок приходит и дает длинный
список своих прегрешений; и вы знаете, что
прегрешения-то записала мамаша, потому что
ее эти разные проступки чем-нибудь коробят.
А если спросишь ребенка: А ты действительно
чувствуешь, что это очень плохо? - он часто
говорит: Нет... - А почему же ты это
исповедуешь? - Мама сказала...
Вот
этого, по-моему, не надо делать. Надо ждать
момента, когда ребенок уже имеет какие-то
нравственные представления. На первой
исповеди я не ставлю вопрос о том, сколько
он согрешил, и чем, и как. (Я вам себя не даю в
пример, я просто рассказываю, что я делаю.) Я
говорю примерно так: вот, ты теперь стал
большим мальчиком (или: большой девочкой).
Христос тебе всегда был верным другом;
раньше ты это просто воспринимал как
естественное и должное. Теперь ты дошел до
такого возраста, когда ты можешь, в свою
очередь, стать верным другом. Что ты знаешь
о Христе, что тебя в Нем привлекает?..
Большей частью ребенок говорит о том или о
сем, что ему нравится или что его трогает во
Христе. Я отвечаю: значит, ты Его понимаешь в
этом, ты любишь Его в этом и можешь быть Ему
верным, так же как ты можешь быть верным
своим товарищам в школе или своим родителям.