Страница 42 из 46
к Богу и ее постепенном укоренении в Боге и
в вечной жизни.
А
потом приходит другой момент. Если вы
прочтете внимательно рассказ о поколениях
от падения Адама до потопа, вы можете
заметить, что число лет жизни упоминаемых
лиц все уменьшается. В другом месте
Священного Писания (я не могу сейчас точно
процитировать) говорится, что после падения
постепенно водворялась смерть, что смерть
стала постепенно владеть человеком, вернее
человечеством, все больше и больше, потому
что человечество все дальше и дальше
отходило от единства с Богом и все глубже
погружалось в тварность, которая сама по
себе жизни вечной и даже продолжительной
жизни земной дать не может. Два исключения,
однако, в этом ряду. Одно - Мафусаил, который
жил больше всех своих предков и потомков; о
нем сказано, что он был другом Божиим и жил
столько-то лет. Другое - Енох, который,
потому что он был другом Божиим, умер по
библейскому рассказу молодым: всего
трехсот с чем-то лет... Для нас это, конечно,
не молодость, но по сравнению с другими он
был молод. Но долгожизненность одного и
ранняя смерть другого были обусловлены тем,
что оба были больше, чем кто-либо, соединены
с Богом. Богу было нужно, чтобы один жил, и
Богу нужно было, чтобы другой к Нему пришел.
А
потом приходит потоп, и в тексте есть еще
место, о котором можно задуматься. Люди все
дальше и дальше отходили от Бога до момента,
когда Бог, взглянув на них, сказал: Эти люди
стали плотью (Быт. 6, 3). Духовности в них не
осталось, и пришел потоп, смерть пришла на
них. И после потопа Господь говорит впервые:
теперь вам предоставляются в пищу все живые
существа. Они вам будут служить пищей, а вы
будете их ужасом (Быт. 9,2-3). Это очень страшно.
Страшно себе представить, что человек,
который был призван всякое существо вести
по пути к преображению, к полноте жизни,
дошел до того, что больше не может взлететь
к Богу и вынужден свою пищу добывать
убийством тех, кого должен был вести к
совершенству. Здесь как бы замыкается круг
трагедии. Мы находимся в этом кругу, мы все
еще неспособны жить только вечной жизнью и
словом Божиим, хотя святые в значительной
мере возвращались к первоначальному
замыслу Божию о человеке. Святые нам
указывают, что надо молитвой, духовным
подвигом постепенно высвобождать себя от
нужды питаться плотью животных, переходить
только на растительную пищу и, уходя в Бога
все больше и больше, нуждаться в ней все
меньше и меньше. Были святые, которые жили
только тем, что раз в неделю приобщались
Святых Таин.
Вот
в каком мире мы живем, вот к чему мы призваны,
вот какая была данность. Вот наше
православное представление о том, каков мир
и как Бог с этим миром связан: не только как
Творец, Который просто творит и остается
чужим Своей твари. Даже художник не
остается чужим тому, что он творит; всякий
может узнать руку художника или его печать
на его творчестве. Здесь же речь идет о
другом. Бог не просто творит и отпускает
жить тварь, Он с ней остается связанным и
зовет ее к Себе, чтобы она выросла в полную
меру данных возможностей: из невинности - к
святости, из чистоты - в преображенность.
Вот представление, которое есть у нас в
Православной Церкви о тварном мире, о
соотношении Бога с человеком и со всей
тварью без исключения и о роли человека.
Тогда становится понятен, с точки зрения
Православной Церкви, вопрос о нашей роли в
том, что мы сейчас делаем с землей. Вопрос
стоит не так: «то, что мы делаем с землей, нас
погубит»; но: «то, что мы делаем с землей,
является нарушением нашего человеческого
призвания». Мы сами себя губим и мы
закрываем путь другим тварям к
преображенной жизни.
Падение
как утрата цельности.
Мы
все больше осознаем необходимость беречь
природу и предотвратить разрушение
животного и растительного мира, которое
сейчас приобрело очень страшные масштабы. В
связи с этим употребляется слово кризис.
Кризис - слово греческое, которое значит в
конечном итоге суд. Критический момент -
тот, когда ставится под вопрос все прежнее.
Понятие кризиса как суда очень важно: это
может быть суд Божий над нами; это может
быть суд природы над нами, момент, когда
природа с негодованием, с возмущением
отказывается с нами сотрудничать. Это может
тоже быть момент, когда мы должны себя самих
судить и во многом осудить. Вопрос о том, что
мы за последние полстолетия сделали с нашей
землей, ставится нашей совестью; суть его не
в том, что нам выгодно, чтобы земля была
плодородна и все происходило бы на ней как
можно лучше, а в том, какова наша
нравственная ответственность перед миром,
Богом сотворенным по любви и с любовью,
миром, который Он призвал к общению с Собой.
Разумеется, каждая тварь общается с Богом
по-разному, однако нет такой твари, которая
с Богом не может иметь какого-то общения;
иначе понятие о чуде было бы невозможно.
Когда Христос приказывает волнам улечься,
ветру успокоиться, это говорит не о том, что
у Него есть какая-то магическая власть над
природой, а о том, что живое слово Бога каким-то
образом воспринимается всякой Его тварью.
Кроме
понятия о суде, которое содержится в слове кризис,
есть в нем еще другое понятие, которое я
услыхал недавно. То же самое слово, которое
мы произносим как кризис, суд над собой, на
китайском языке значит: открывающаяся
возможность. И это очень важно. Понятие суда
говорит о прошедшем; но когда ты себя оценил,
когда ты оценил положение, в котором
находишься, когда ты произнес суд над собой,
следующий шаг - идти вперед, а не только
оглядываться назад. Действительно, в момент
суда человек заглядывает глубоко в свою
совесть, всматривается в то, что он совершил
- и лично, и коллективно как человечество; и
дальше думает, куда идти. И в тот момент,
когда мы начинаем думать о будущем, мы
говорим о возможном. Мы не дошли еще до
такого момента, когда нет ни возврата, ни
пути вперед. Когда никакого пути не будет ни
в прошлое, ни вперед - наступит конец мира;
мы до этого еще не дошли. Но все мы
ответственны за что-то в этой природе, в
которой живем; мы все отравляем землю,
отравляем воздух, все мы принимаем какое-то
участие в разрушении того, что Бог создал. И
поэтому хорошо бы нам задуматься над тем,
какова связь между Богом, сотворенным Им
миром и человеком. На этом я и хочу
остановить ваше внимание.
Первое,
что явно из Священного Писания: все
существующее сотворил Бог. Это значит, что
Он Своим державным словом вызвал к бытию то,
чего раньше не было. Причем вызвал к бытию
для того, чтобы всему дать блаженство, все
привести к состоянию святости и
совершенства. Если можно так выразиться, в
момент, когда Бог творил человека и другие
твари, Он их творил из любви, творил их,
чтобы с ними поделиться тем богатством,
которое Ему Самому принадлежит. Больше того:
не только богатством, которое Ему
принадлежит, но даже как бы и Самим Собой. Мы
знаем из Послания апостола Петра, что наше
человеческое призвание (как оно отражается
на остальной твари - мы подумаем дальше) - не
только знать Бога, не только поклоняться
Ему, не только служить Ему, не только
трепетать перед Ним, не только любить Его,
но, в конечном итоге, стать причастниками
Божественной природы (2 Пет. 1.4), то есть
именно приобщиться Богу так, что
Божественная природа нам прививается и мы
становимся подобными Христу в этом
отношении. Святой Ириней Лионский в одном
из своих писаний употребил замечательное и,
может быть, даже страшное, во всяком случае
величественное выражение. Он говорит, что в
конце времен, когда вся тварь дойдет до
полноты своего существования, когда
человек дойдет до своей полноты, все
человечество в единении с Единородным
Сыном Божиим силой Святого Духа станет
единородным сыном Божиим. Вот наше
призвание в конечном итоге. Но это не значит,
что человек призван к этому, а остальная
тварь - нет. И я хочу обратить ваше внимание
на несколько моментов библейского рассказа
о сотворении.
Мы
читаем рассказ о том, как Бог произносит
слово - и начинается то, чего никогда не было
раньше, зачинается, появляется в бытие то,
чего не было. И первым появляется свет. Есть
(правда, не библейское, но восточное)
сказание о том, что свет рождается от слова.
И это замечательная картина: Бог произносит