Страница 7 из 46
видит превосходство над собой, который
всеми силами души и ума, и сердца, и воли, и
тела хочет так вслушаться в его учение,
чтобы все воспринять, что тот ему может
передать. И не только воспринять слова, не
только правила, но через это вслушивание,
через это внимание приобщиться всему
богатству превосходящего его умом, сердцем,
опытом, святостью человека. В этом
отношении послушание и дисциплина идут
рука об руку. Послушание - это живое,
стремительное желание человека все
воспринять: не только услышать слова, но
уловить мысль; не только уловить мысль, но
понять, почему эта мысль родилась и нашла
себе выражение, из каких глубин опыта этого
человека идут эти слова.
Так
относится послушник, молодой монах к своему
старцу, но так относится и старец к своему
послушнику и к своему наставнику, потому
что только тот может другого учить и вести,
кто сам является учеником и послушником. В
конечном итоге, послушание человеку должно
пойти гораздо дальше, чем этот человек;
вслушиваясь в то, что говорит старец,
послушник должен услышать то, что Бог через
этого старца ему говорит. Не напрасно
Христос говорит: Один у вас Наставник -
Христос (Мф. 23, 10). Условие, при котором
старец может чему-то научить послушника,
это внутренняя прозрачность, такая
прозрачность, которая давала бы свету
Самого Христа пролиться через него и
достигнуть ученика.
Но
этот закон послушания, это прислушивание,
внимание к другому человеку является также
законом всех человеческих отношений, и
особенно брачных. Если два человека,
вступившие в брак, через пристрастие, через
ослепленность друг другом не превратят
один другого в идол, закрывающий им Бога,
если оба будут одновременно прислушиваться
друг к другу и вслушиваться в Бога,
становиться прозрачными Божиему
воздействию, так чтобы свет Божий мог
пролиться на возлюбленного, тогда
осуществляется та же самая заповедь
послушания.
И
здесь оказывается, что послушание и свобода
не только совместимы, но что они так глубоко
сплетены, что составляют одно. Русское
слово свобода филологически трудное слово,
и на него есть различные филологические
толкования. Хомяков приводит одно из
возможных истолкований этого слова:
свобода - это состояние того, кто является
самим собой, кто достиг того, чтобы быть
собой, - не в порядке самоутверждения, а в
порядке становления всем, чем он может
стать по дару Божию. Я не буду вдаваться
сейчас во все слова, обозначающие это
понятие на других языках; но то слово,
которое по-немецки звучит Freiheit, по-английски
freedom и т.д., укоренено в древнем санскритском
слове, указывающем на одно из самых древних,
первичных восприятий человеком сущности и
природы свободы, и в глагольной форме
значит «любить» и «быть любимым», а как
существительное значит «мой возлюбленный»
или «моя возлюбленная», «моя любовь». Здесь
нам указывается, что свобода связана с
любовью. Тот свободен, кто любим и кто любит,
кто освободился от себя, кто перенес центр
тяжести всего себя, всей своей жизни в
другого, будь то в человека (если этот
человек не сделан идолом через
богоподобное поклонение ему), будь то в
Самого Бога. Свобода - это состояние любви.
Один французский писатель говорит: сказать
человеку Я тебя люблю - то же самое, что
сказать Ты никогда не умрешь... И это
правда по отношению к Богу, это правда по
отношению к человеку. Когда мы говорим о
любви, мы говорим об очень сложном чувстве и
состоянии, но в конечном итоге любовь, как
мы ее видим в Боге, во Христе, это то
состояние души, то отношение к другому, при
котором человек себя забывает до конца и
помнит только любимого; состояние, при
котором человек для себя, субъективно,
перестает существовать, он существует
только потому, что он любим и утвержден
другим - человеком, Богом.
Свобода,
послушание, взаимная внимательность в
конечном итоге восходят к своему
первоисточнику - будь то в браке, будь то в
монашестве. Это способность, но это тоже и
подвиг, когда мы себе сами говорим: отойди
от меня, сатана, сойди с пути! Я не хочу уже
прислушиваться к себе, я хочу всецело
вслушиваться в другого человека, всецело
вслушиваться в Бога... Это состояние
послушания по отношению к старцу, это
состояние послушания по отношению к
другому человеку; без этого другой человек
никогда не почувствует, что он имеет
объективное, реальное значение для вас.
И
наконец, одно слово о целомудрии. О
целомудрии мы всегда думаем в телесных
категориях. Мы говорим часто о грехах плоти,
и забываем слово, еще в пятом веке сказанное
одним подвижником: грехи плоти - это те
грехи, которые наш совратившийся дух
совершает против невинной нашей плоти...
Целомудрия нельзя достичь одной
сдержанностью или дисциплиной тела; нельзя
также достичь этого только и просто
дисциплиной воображения. Можно достичь его
только своеобразным подходом, одним из
аспектов любви, когда мы на другого смотрим
и верой и любовью прозреваем в нем человека,
возлюбленного Богом, сотворенного для
вечной жизни, искупленного всей жизнью,
страстью и смертью Христа, человека,
которого Бог нам поручил, чтобы мы ему
открыли путь вечной жизни. В момент, когда
мы на человека так можем смотреть, мы
делаемся целомудренными и в мыслях, и в
плоти; и это единственный способ, который
может до конца нас уцеломудрить. Но это
отношение - не физическое; это отношение
духовное, даже не душевное; и оно имеет
место не только в монашестве, но и в браке,
потому что в браке муж и жена должны
осознавать, что они друг другу даны Богом,
Который их взаимно друг другу поручил,
чтобы они друг друга оберегли, сохранили,
освятили, открыли друг другу путь вечной
жизни; и не такой вечной жизни, которая была
бы в противоречии с жизнью земной, но жизни,
где все земное, через благодать, через
таинства, через приобщение Божественности,
получает измерение вечности.
Таким
образом, в браке и в монашестве - монашеская
устойчивость и брачная верность, обет
нестяжательности или бедности и блаженство
нищих духом (потому что только они входят в
Царство любви), обет послушания, который
является предельным вниманием в человеке к
тому, что Божие, и через человека - к гласу
Божию; обет целомудрия, который заключается
в том, чтобы видеть в человеке все, что он
есть в его нетленной святости и красоте, и
служить этому, - все это совпадает.
И
однако, кроме сходства, есть и разница между
этими двумя путями. В браке, как на то
указывает Священное Писание, преобладает
ликование о восторжествовавшей любви; в
монашестве преобладает готовность от всего
отказаться - не только от дурного, но и от
добра - для того только, чтобы последовать
за Ангцем-Христом. Но мы живем в мире, в
котором уже одержана Божественная победа -
и который еще не достиг своей полноты; и в
результате этого брачное торжество в своей
сердцевине отмечено крестом: живоносным,
спасительным крестом, на котором должен
быть распят и умереть Ветхий Адам в каждом
из нас. А в монашестве, потому что
Воплощением, и Крестом, и сошествием в ад, и
Воскресением, и Вознесением, и даром
Святого Духа уже одержана победа Божия,
есть ликование о Царстве Божием, которое
уже пришло, которое мы можем уже вкушать в
таинствах, в молитве и в самой тайне Церкви,
которая есть встреча Живого Бога с каждым
человеком и со всеми нами, животворящая
встреча, которая уже теперь есть Вечность.
На
этом я кончу свою беседу; возможно, многие
из вас нашли ее трудной или, во всяком
случае, очень странной по подходу; но
подумайте над ней, подумайте над своим
опытом жизни, и вы увидите в том, что я
говорил, гораздо больше простой, прямой,
опытной правды, чем может показаться
сначала.
Цель брака.
Энциклика
папы Римского Павла VI Humanae vitae,
обнародованная в 1968 году, была ответом на
давно назревшую в Католической Церкви
необходимость внести ясность в вопрос «контроля
рождаемости» - применения
противозачаточных средств - и подтвердила
существовавшее ранее категорическое
запрещение католикам применять эти
средства, сопровождавшееся рекомендацией
пользоваться естественными возможностями
с этой целью. Энциклика вызвала бурную
реакцию, коснувшись смежных вопросов,
например, папского авторитета и целибата