Данте

Я на земле его любила так,

Что он меня и здесь, как видишь, не покинул[29].

В этих двух словах: «не покинул», – все торжество вечной любви над вечными муками Ада; крепче смерти любовь, и крепче Ада.

От жалости к тебе, Франческа, плачу[30].

Плачет, может быть, не только от жалости, но и от восторга, потому что чувствует вдруг, понимает, если не умом, то сердцем, что прекраснее, чище, святее такой любви нет ничего на земле, а может быть, и на небе.

Я в них узнал обиженные души[31].

Обиженные кем? Может быть, для того и сходит с ума, чтоб об этом не думать; спасается в безумье.

Кажется, «обиженные души» он узнает не только в них, но и во всех невинных «мучениках» Ада, martiri[32], – страшное слово в устах правоверного католика об осужденных Богом. Вслушивается в вопль, доносящийся к нему из тех огненных гробов, где мучаются ересиархи, – вслушивается, и вдруг начинает ему казаться, что и это вопль «несчастных обиженных»[33].

Только ли великие и благородные души торжествуют над муками Ада? Нет, и малые, низшие, если могут, хотя бы на одно мгновение, возвыситься, возмутиться за то, что кем-то, в чем-то «обижены».

Мелкого воришки-святотатца, ограбившего ризницу Пистойского собора, Ванни Фуччи, жалкая душонка мучается в яме, кишащей ядовитыми гадами. Вдруг, «подняв руки и сложив пальцы в два непристойных знака, fiche, он воскликнул»:

«Возьми их, Боже: это для Тебя!» —

но тотчас две змеи казнят богохульника: горло обвив, одна сдавила его так, как будто хотела сказать: «Ты этого больше не скажешь!», а другая связала руки его, чтоб «непристойных знаков» больше делать не мог.

И с той поры мне милы стали змеи, —

заключает Данте, забыв, чей образ – древний Змей Искуситель. Радоваться должен бы дьявол богохульству, а не казнить за него. Низкую душу змеи казнят за что-то другое. За что же?

Не видел я во всем аду другого духа,

Столь гордого, в восстании на Бога;

Ни даже Капаней столь не был горд[34], —

удивляется Данте и недоумевает, а может быть, где-то, в самой, самой темной, тайной глубине души, откуда и находит на него безумие, чему-то сочувствует, в этом «гордом восстании», – на кого, на Бога или дьявола, – в этом весь вопрос. Низкой душе Ванни Фуччи, в ту минуту, когда он делает свой «непристойный знак», сам не зная, кому и за что, – внушает ад такое же «великое презренье», как и высоким душам Фаринаты, Франчески, Капанея, Улисса – всех великих презрителей Ада.

Что же дает силу им всем, великим и малым, высоким и низким, торжествовать над Адом? Может быть, и этого Данте не понимает умом, но сердцем чувствует: ад – насилье, а душа – свобода; этого божественного дара не отнимет у нее никто; этого царственного знака помазания с чела ее никто не сотрет. Кем бы ни был создан ад, Богом или диаволом, – праведно и здесь, в аду, восстание души человеческой против насилия, во имя свободы. «Бог поставил свободную волю своего творения так высоко, что подчинил ей судьбу всего дела своего», – мудро и свято понял Шеллинг[35]. Если вечны муки ада, то и восстание на них вечно. Этого не может не чувствовать один из свободнейших в мире людей, Данте.

О, если ты не плачешь и об этом, —

О чем же плачешь ты? —

спрашивает его Уголино, который сам уже не плачет и не возмущается, – только вспоминает о том, что было с ним до этого второго ада, вечного, в том первом, временном, – о смерти четырех сыновей своих от голода.

Когда же день четвертый наступил,

Упав к ногам моим, воскликнул Гаддо:

«Зачем меня покинул ты, отец?

И так, как видишь ты меня, я видел,

Как падали, по очереди, все...

Потом, уже ослепнув, их тела

Я, ползая, ощупывал и звал

Умерших, день и два...

Потом все муки голод победил».

Когда он кончил, то, скосив глаза,

Опять зубами вгрызся в жалкий череп,

Как жадный пес в обглоданную кость.

Может быть, этот скрежет зубов по кости не более страшен, чем слова Данте:

О, Пиза, ты – позор земли прекрасной...

Коль все твои соседи медлят карой,

То, воды Арно в устье преградив,

Да сдвинутся Капрея и Горгона,

Чтоб затопить тебя в пучине вод...

За то, что обрекла детей невинных

Ты на такую муку, —

«муку», croce, – «Крест»[36]. Два креста – два невинных; в вопле одного:

Зачем меня покинул ты, отец?

не повторяется ли вопль Другого:

Боже Мой! Боже Мой! для чего ты Меня оставил?

Вот когда мог бы Данте вспомнить надпись на двери Ада:

Создало меня Всемогущество Божие,

Высшая мудрость и первая Любовь.

«Величество Божие – в Трех Лицах... Всемогущество – в Отце... В Сыне – премудрость... в Духе – Любовь», – объясняет сам Данте не в Аду, а в другой книге, в «Пире», – как бы дает ключ к двери Ада[37]. Но если бы, вспомнив эту надпись, подумал он о крестной муке сынов человеческих и Сына Божия, то, может быть, услышал бы в вечных воплях ада три вечных вопроса; первый – к Отцу Всемогущему: «Доколе будут страдать невинные?», второй – к Сыну Премудрому: «Зачем страдают?» и третий – к Духу Любящему: «За что страдают?» И на все эти вопросы один ответ – молчание.

«Что же, понял, наконец, за что я восстал? А ты покоришься?» – шепчет на ухо Данте, сходящего в ад, невидимый Спутник, и Данте молчит, так же, как те Трое. Но ужас этого молчания больше, чем душа человеческая может вынести. Не вынесла бы и душа Данте: сойдя уже не во внешний, а во внутренний ад – безумие, осталась бы в нем навсегда и погибла бы, если бы не спасло ее чудо, – какое, этого он не говорит, так же об этом молчит, как обо всем самом главном для него и последнем. Но кажется, есть у него два намека на это; оба – в Чистилище. Встреченная там, на втором уступе Горы, тень Гибеллиновского вождя, Буанконте да Монтефельтро, павшего в бою под Кампальдино, в котором и юный Данте участвовал, вспоминает о том, как, в последнюю минуту перед смертью, погибавшая душа его спаслась:

Бежав с пронзенным горлом,

Я обагрял горячей кровью землю.

Уже потух мой взор, когда, с последним вздохом

Я прошептать еще успел: «Мария!»

И пал на землю, мертв...

Скажу тебе я правду, ты же людям

Перескажи ее: взял Ангел душу

Мою; но дьявол закричал: «Он мой!

Зачем ты хочешь у меня

Отнять его из-за одной слезинки?»[38]

Ангел все-таки отнял душу у дьявола, потому что и одной слезинки довольно, чтобы омыть ее от всех грехов и спасти.

...«Это первый намек, а вот и второй. Встреченная Данте, у подножия святой Горы Очищения, тень Манфреда, юного, „белокурого и прекрасного“, отлученного от Церкви, великого грешника, убитого в бою под Беневенто, тоже вспоминает, как душа его погибала и спаслась.

«Кто я такой, ты знаешь ли?» – спросил он.

Когда же я ответил, что не знаю,

То, на груди показывая рану,

Он мне сказал с улыбкой: «Я – Манфред...

Пронзенный насмерть, я отдался, плача,

Тому, Кто с легкостью прощает все.

Я знаю, что грехи мои ужасны;

Но бесконечной Благости объятья

К ней приходящих обнимают всех.

О, если б люди это лучше знали, —

Моих костей, лишенных погребенья,

Не мыл бы дождь и не сушил бы ветер

В чужом краю, на берегу пустынном!

Но пусть я проклят пастырями Церкви, —

Так погубить не могут их проклятья,

Чтоб не спасала вечная любовь,

Коль цвет надежды в сердце зеленеет!»[39]

Чудом вечной Любви будет разрушен ад: это поняв, может быть, спасся и Данте.

...Вдруг молнией был поражен мой ум,

Я понял все...

Это будет в Раю; но может быть, и Ада кромешную тьму озарила лучом небесной надежды та же молния.

Данте хочет быть «правоверным католиком» и огненного гроба ересиархов боится пуще всего. Если бы ему сказали, что Адом он разрушил ад, то он не поверил бы и даже не понял бы, что это значит.

Вдруг молнией был поражен мой ум, —

Я понял все, но, в тот же миг,

Потухло все в уме изнеможенном[40].

Молния вспыхивает – Данте понимает, что ад есть, но что ада не будет; потухает молния – перестает понимать.

Господи... прости им грехи, а если нет, то изгладь и меня из Книги Твоей (Исх. 32, 32), —

молится Моисей, принявший от Бога закон; молится и Авраам о Содоме, уже обреченном, – аде земном:

Господи! Если Ты хочешь, чтоб мир был, то нет правосудия (Закона); а если хочешь, чтобы было правосудие (Закон), то мира не будет: выбери одно из двух[41], —

или ад – Закон, или мир – Любовь.

Обе эти молитвы понял бы, может быть, Данте, христианин уже не римско-католической, а Вселенской Церкви.

Хочет Бог, чтобы все спаслись (I Тим. 2, 4).

Все мы придем в единство познания Сына Божия (Ефес. 4, 13).

Всех заключил Бог в непослушание, чтобы всех помиловать (Рим. 11, 32).