Страница 3 из 66
В одном можно не сомневаться. Построение Града Пустыни не было бегством или следствием отвержения материи как злого начала (иначе как мы объясним то безошибочное эстетическое чувство, которым определялись места монашеских пристанищ, или их любовь ко всем Божьим тварям?). Оно коренится в абсолютном реализме веры в Бога и в сознательном участии верующего в брани «не против плоти и крови, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных».
Та же брань продолжается и ныне.
I. ПРИЗВАНИЕ
Три основоположника — Афанасий, Антоний, Пахомий. Призвание Антония и его жизнь вплоть до прекращения гонений. Обращение Пахомия и его жизнь до устройства киновии в Тавенниси. Амман и основание Нитрийского монастыря. Макарий Египетский и Скит. Иларион и Газа. Харитон и первые лавры в Иудее. Антоний на своей Внутренней Горе.
Мученичеством Петра, папы Александрийского, которое мы будем датировать 25 ноября 312 года, завершилось последнее крупное гонение.[1] Константин уже вошел в Рим победителем, и вскоре Максимин Дайя, управлявший тогда Египтом, вынужден был принять политику прочих императоров. Через несколько месяцев Максимина, потерявшего незадолго до этого в войне с Лицинием и Малую Азию, и все свое войско, не стало.
Отправной точкой для нас могут служить три события этого столь важного во многих отношениях 313 года. В Александрии, согласно преданию, новый папа Александрийский Александр (непосредственный преемник Петра Ахилла пережил его всего на пять месяцев) в годовщину мученичества Петра увидел на берегу детей, играющих в церковь, и, поразившись поведению мальчика, исполнявшего роль епископа, сделал его своим домочадцем.[2] В Среднем Египте стареющий аскет (ему было уже за пятьдесят), страшившийся славы, дожидался на берегу Нила корабля, желая удалиться туда, где его не знали, но Дух повелел ему отправиться в трехдневное странствие по пустыни вместе с сарацинами, и вот неподалеку от Красного моря у подножия горы он нашел уединенный оазис.[3] В Верхнем Египте молодой рекрут, уволенный со службы после поражения Максимина, принял крещение в Хенобоскионе.[4]
Афанасий, Антоний, Пахомий епископ и богослов, анахорет, настоятель киновии. Когда в начале своего епископского служения Афанасий отправился на лодке в Фиваиду, за ним наблюдал с берега спрятавшийся среди монахов Пахомий,[5] с Антонием же Афанасий беседовал, по меньшей мере, один раз, когда тот в 338 году прибыл в Александрию.[6] Пахомий и Антоний никогда не встречались друг с другом. Тем не менее, взаимное доверие названных трех лиц имело огромное значение не только для их современников, живших в Египте, но и для всей последующей истории вселенской Церкви, ибо именно в эту пору, по Божьей воле, монашество стало неотъемлемой составной частью организма Церкви.
Ученикам Пахомия запомнились его слова: «Среди людей нашего поколения, живущих в Египте, я вижу три главы, которые по милости Божией процветают на благо всех сведущих: епископ Афанасий, готовый отдать жизнь за Веру Христову, авва Антоний, являющий собою совершенный образец отшельнической жизни, и эта Община, примеру которой должны следовать все те, кто, исполняя Божью волю, желает собирать души и заботиться о них до той поры, пока они не станут совершенными».[7]
О самом Афанасии мы будем говорить здесь лишь мимоходом. Однако не следует забывать, что оставившие мир монахи помнили и молились о нем, ибо знали о его брани и не сомневались в том, что через него александрийской епископской кафедрой управляет сам Господь.[8] Когда же политическая необходимость заставила Афанасия покинуть мир, и он стал делить с ними долгое безмолвие пустыни, Афанасий занялся написанием жития почившего незадолго до этого преподобного Антония, даровав нам ставший классическим духовным произведением великий манифест монашества, повлиявший на весь христианский мир уже через несколько лет после написания.[9]
* * *
Мы привыкли считать, что «обращение» Империи привело к расцвету монашества, однако, в этой связи полезно напомнить, что к тому времени, когда герой Афанасия ушел во внутреннюю пустыню, а случилось это в 313 году, он уже в течение нескольких десятилетий вел жизнь отшельника. Он родился при Деции (около 251 г.), а при Домиции Аврелиане, когда у христиан возникла иллюзорная надежда на скорый мир, будучи сиротою двадцати лет от роду, услышал в храме воскресное Евангелие, определившее ход всей его дальнейшей жизни: «Лще хощеши совершен быти, иди, продаждь имение твое и даждь нищим,… и гряди в след Мене…» (Мф. 19, 21).[10]
Антоний послушно выполняет это повеление и раздает вырученные от продажи имущества деньги, оставив небольшую сумму для сестры, однако, придя в храм, слышит такие слова Евангелия: «Непецытеся… наутрей» (Мф. 6,34). Он отдает остаток денег, отправляет свою сестру в обитель девственниц («парфенон») и поселяется в старом хлеву, который находился в нижней части сада его прежнего дома.
Подобное поприще он избирает не первым. Неподалеку находился старый отшельник, гдето поодаль жили и Другие пустынники, к которым он мог обращаться за советом. Однако «в Египте немногочисленны еще были монастыри, и инок вовсе не знал великой пустыни, всякий же из намеревавшихся внимать себе подвизался, уединившись не вдали от своего селения».
Молодой Антоний представляется нам в эту пору своей жизни одним из σπουδαίοι, почти неотличимых внешне от прочих христиан «ревнителей», ведших подлинно христианскую жизнь. Он покидает свое жилище только для того, чтобы учиться у других более опытных «ревнителей», смиренно внимая урокам христианского совершенства. Неграмотный, он столь усердно посещал церковные богослужения и столь пристально внимал чтению Писания, что вскоре память смогла заменить ему книги. Все это время он трудился не покладая рук, дабы заработать на хлеб себе и нуждающимся. Вне всяких сомнений, монотонное плетение веревок, матов, корзин и сандалий из пальмовых листьев и тростника стало основным промыслом монахов именно потому, что оно нисколько не мешало их непрестанной молитве. Подобный образ жизни, скорее всего, был известен Церкви с момента ее возникновения. Следует отметить, что здесь Афанасий, повествуя об Антонии и о других аскетах, вообще не использует слово «монах», и, хотя Антоний выказывает полную покорность своим учителям, здесь не сказано ни слова и о формальном принятии им полного послушания некоему духовному отцу.[11]
Молодой человек молится о чистоте сердца[12] (следует помнить, что в коптском языке словом рнт называется не только сердце, но и ум). Он продолжает бороться с собственными помыслами, демоны же, теснимые изнутри, начинают нападать на него извне, подобно тому, как диавол приступал к Господу в пустыне.[13] Эта брань становится особенно сильной, когда Антоний удаляется в одну из гробниц неподалеку от селения и затворяет за собою дверь, после чего враг нападает на него с такой яростью, что на следующий день друг находит Антония в бессознательном состоянии и переносит в храм, считая его мертвым, однако ночью Антоний приходит в себя и просит, чтобы его вновь отнесли в гробницу, где он продолжает свою борьбу с демонами, которым так и не удается сломить его сопротивления.[14] Господь внемлет неустанным молитвам подвижника и рассеивает Своим тихим Светом дьявольские призраки. Антоний вопрошает: «Где был Ты? Почему не явился вначале — прекратить мои мучения?», и слышит в ответ: «Здесь пребывал Я, Антоний, но ждал, желая видеть твое ратоборство».[15]
Именно в эту пору зачинатель монашества вступает на новую стезю. Он хочет отправиться в пустыню вместе с наставлявшим его древним старцем, однако тот отвечает ему отказом, сославшись на то, что подобный обычай ему неведом. Антонию уже около тридцати пяти и, соответственно, империей правят теперь Диоклетиан и Максимиан. Он переправляется в одиночку на другой берег Нила и на двадцать лет затворяет себя в пустом огражденном месте на краю пустыни, два раза в год принимая через ограду хлебы. Он вступает в это темное место как в святилище (άδυτον),[16] и, когда через двадцать лет его друзья силою взламывают дверь, выходит оттуда «как таинник и богоносец из некоего святилища» (ώσπερ εκ τίνος άδυτου μεμυσταγωγημένος και θεοφορούμενος).[17]