Страница 55 из 121
Так и на этот раз во сне князь Николай Петрович увидел себя в своем тесном, сыром, тюремном жилье, но мрак темницы редел, как редеет темь в ночи перед рассветом, гораздо прежде чем займется заря, - и ему стало свободнее дышать. Смутное, тревожное предчувствие охватило его, он ожидал чего-то или кого-то, и волнение давно забытой надежды овладело им.
Дверь отворилась без обычного скрипа, без раздражающего звука ключа и замков, и вместо единственного посетителя его - очередного караульного, предстал пред ним "некий древний, благолепный муж". Лицо его сияло такой чистотой, жалостливой любовью, такой тихий свет и такая атмосфера покоя окружали его, что спящий не мог себе дать отчета в подробностях явления; черты, одежда - все ускользало в неопределенности перед светозарным выражением любви, кротости, жалости на этом лице.
В радостном изумлении смотрел на него князь и безмолвствовал; и вот послышался тихий, но сладко-внятный шепот: "Ты не спишь, князь Николай, - сказал гармонический голос, - ты не спишь, но очи твои держатся, и ты не видишь ни своего положения, ни ожидающей тебя судьбы. Судьба твоя в твоих руках. Ты напрасно ищешь причины твоего заточения в злобе или происках врагов.
Люди здесь слепое орудие; твоя печаль не к смерти, а к славе Божией. Князь Николай, забыл ты Бога! Обратись, прибегни к молитве, и Тот, Кто разрешил узы святых апостолов и отверз темницу их, Тот выведет и тебя отсюда и возвратит тебя твоей сетующей, молящейся семье". Князь проснулся, вскочил с постели; все было темно, пусто и сыро в каземате по-прежнему.
Не было следов видения, но что-то необычайное зашевелилось в его душе; смутные воспоминания детства и сладких минут доверчивого умиления, когда в первое число месяца служили дома всенощную, или когда освещали воду накануне Крещения Господня, или когда стоял он, полусонный, но радостный, подле матери в их приходе со свечою и вербою в руке... "Прочь это ребячество, - подумал он.
- Неужели я так слаб и опустился в этой темноте и скорби, что стану верить снам и молиться на иконы святых? А порадовалась бы этому малодушию моя бедная княгиня, Анна Васильевна: она так часто уговаривала меня хоть "Отче наш" прочесть с нею, когда она усердно клала земные поклоны перед кивотом своим, со всею набожностью своего шереметевского рода".
Так отшучивался от впечатлений сна князь Николай Петрович; но эти впечатления его преследовали весь день, и, вспоминая неземную красоту явившегося ему старца, он невольно искал сходства со знакомыми ликами, изображенными на иконах на стенах московских церквей. Однако гордость и упрямство взяли верх, и не прочел он ни одной молитвы, даже не сказал про себя: "Господи, помилуй!"
Опять потянулись долгие дни, и ничего не случилось, что могло бы прервать однообразное томление тюремной жизни. Уже впечатление необыкновенного сна сглаживалось из памяти князя, вполне возвратившегося к своему безутешному стоицизму, как вдруг опять повторился тот же сон, во всех своих подробностях; только сияющий лик старца как бы подернулся грустью, и он с тихим упреком выговорил князю за его неверие.
Князь Николай Петрович был потрясен. Так много времени прошло после первого сновидения, воспоминание и даже впечатление этого сна так изгладились из его памяти, что явление нельзя было приписать его собственному воображению. Неужели тут есть что-нибудь сверхъестественное? На этот раз он был вполне озабочен, и мысль его была беспрестанно занята видением; но покориться, смирить себя и свою гордость, заплакать и молиться он не хотел и упрямо крепился.
Но он уже не знал душевного покоя и через несколько ночей опять увидел чудный сон. Лучезарный старец предстал по-прежнему пред ним, но строгость лица его поразила князя. "Очи твои держатся и сердце окаменело, князь Николай, - сказал он, - а время идет, срок близок: кайся и молись! Ты мне не веришь, ты не веришь в Пославшего меня; поверишь, может быть, вещественному доказательству истины моих слов.
Когда поведут тебя на ежедневную прогулку в равелин, идя по коридору, взгляни на третью дверь от твоего каземата; над нею повешена икона. Попроси офицера снять ее и дать тебе, это образ Казанской Божией Матери. Возьми его, молись, проси заступления Пречистой Девы Богоматери. И пять говорю, веруй, проси, и просящему дастся; будешь освобожден и возвращен семейству, которое молится за тебя.
Это мое последнее посещение; меня ты не увидишь более. В твоих руках твоя судьба; выбирай: позорная смерть или свобода и долгая, мирная жизнь!"
Сновидение исчезло, и с пробуждением закипели мысли и чувства у князя Николая Петровича. Невольно, неодолимо вливалась вера в душу его; и как ни боролся с самим собою, надежда и молитва воскресали в его сердце, хотя гордость не допускала еще слов на его уста. День, другой он шел по коридору и только досчитывал до третьей двери, но крепился и не поднимал глаз вверх.
Однако не утерпел, и один раз решился посмотреть. Какой-то маленький, темный четвероугольник точно чернел над дверью; но князь не погрешил против дисциплины: ничего не спросил у дежурного офицера, однако этот четвероугольник тянул и манил его к себе ежедневно, а по ночам догадки о том, точно ли это изображение святое, и именно Божией Матери, как было сказано ему во сне, мешали ему спать.
Наконец, он решился попросить снять этот образ и позволить ему взять его к себе. Дежурный офицер позволил; и когда, оставшись один в своем каземате, он стал разбирать и чистить образок, вышло, что это точно изображение, называемое иконой Казанской Божией Матери. И это вещественное доказательство истины слов, слышанных во сне, или, скажем лучше, святое действие благодати неистощимой любви Бога к грешному человечеству, согрело сердце князя Николая Петровича и открыло ему глаза: уверовал он, как Фома, пал ниц, и со словами "Господь мой и Бог мой!
" полилась из глубины пробужденной души его горячая мольба и благодарение; и мир, и покой, и свет разлились в упрямом, смущенном уме. Чрез несколько дней пришел приказ возвратить его на волю; так же без всяких объяснений последовало его освобождение, как прежде последовал его арест.
Князь Николай Петрович взял с собой образ, сделал на него золотой оклад, и перед кивотом, куда поставил его, он читал со своею княгинею "Отче наш" с такою же верою и усердием, как сама Анна Васильевна, дочь благочестивого шереметевского дома.
2. В Москве же был странный случай, который рассказывала мне (уже долго-долго после) Марья Алексеевна Хомякова, мать поэта, сама знавшая и лиц и происшествие и совершенно не способная ко лжи. Один из наших генералов, возвратясь из похода на турок, привез с собою турецкого ребенка, вероятно, спасенного им в какой-нибудь свалке, и подарил его своему другу Дурнову.
Мальчик вышел умненький, ласковый, добронравный. Дурнов полюбил его и стал воспитывать, как сына, но не хотел его крестить, пока тот сам не понял бы и не изучил истин христианской веры. Мальчик подрастал, с любовью и жаром учился, делал быстрые успехи и радовал сердце приемного отца своего. Наконец, Дурнов стал заговаривать с ним о принятии христианства, о святом крещении.
Молодой человек с жаром, даже с увлечением говорил об истинах веры, с убеждением о православной Церкви, ходил с домашними на церковные службы, молился, казалось, усердно, но все откладывал крещение и говорил Дурнову: "Погоди, батюшка, скажу тебе, когда будет пора". Так прошло еще несколько времени, ему уже минуло 16 лет, и в нем заметили какую-то перемену.
Шумная веселость утихла в нем; живые, безбоязненные глаза подернулись грустью; звонкий смех замолк, и тихая улыбка казалась как-то преждевременною на цветущем ребяческом лице. "Теперь, - сказал он однажды, - я скоро попрошу тебя крестить меня, батюшка! Теперь скоро пора; но прежде есть у меня просьба к тебе: не откажи. Прикажи купить краски, палитру, кисти; дай мне заказать лестницу, как скажу, да позволь мне, на этот один месяц, не пускать никого в мою комнату и сам не ходи".
Дурнов уже давно привык не отказывать ни в чем своему приемному сыну; как желал он, так и сделали. Молодой турок весь день просиживал в своей комнате, а как стемнеет, придет к Дурнову, по-прежнему - читает, занимается, разговаривает, но про занятия в своей комнате ни полслова; только стал он бледнеть, и черные глаза горели каким-то неземным тихим огнем, каким-то выражением блаженного спокойствия.