Страница 66 из 121
Погибель и вечный ад тебе, если ты отвергнешь меня!" Так сказала мать - и скрылась. Я опомнился и увидал в руке своей маленький крестик, во всей комнате пахло чем-то невыразимо хорошим. Сверхъестественное явление матери, ее просьбы и проклятья потрясли до самой сокровенной глубины мою душу; никогда, кажется, не бывало со мной такого переворота, совесть поднялась со всей силой, прежние убеждения рушились - и я в минуту, кажется, весь переродился.
Какое сладостное, непонятное чувство у меня явилось в груди, и я хотел уже поблагодарить Бога за Его милость, за Его благодатное обращение меня, но вот услышал, что кто-то идет ко мне... я прислушался, и в комнату мою вошел лакей, держа у себя чайную чашку с водою. "Искушай-ко, батюшка, может, и полегче будет; это святая водица с животворящего креста", - проговорил мой лакей, подавая чашку.
Я с радостью принял его предложение и, приподнятый им, выпил воды. Господи! Не могу вспомнить без слез этой чудесной минуты: я тут же почувствовал себя здоровым, члены стали повиноваться, язык стал свободно говорить, на месте струпов остались одни только пятна, и в этом-то подтвердились слова матери. Я встал и первым моим делом было помолиться перед образом, который принес лакей, у меня же своего не было, потому что я считал это суеверием!
После этого я пошел в церковь и там молился... И сколько было искренности в этой непритворной молитве, когда душа могла свободно высказаться пред Господом после долговременного рабства в оковах греха и служения сатане! Тут же я отправился на дорогую могилку... целовал я ее, плакал, и эти слезы омывали прежнюю мою жизнь и были раскаянием блудного сына.
День моего исцеления - и духовного и телесного - был 15 число месяца июля, и я всегда праздную его как день своего избавления. Пробыв еще несколько дней там, я решился уехать оттуда сюда, потому что в судебные следователи поступил один товарищ моей буйной жизни, а видеться с ним мне не хочется. В свет же я не поеду, потому что он мне опротивел. Я здесь хочу потрудиться, загладить свою прежнюю жизнь.
Завтра будут у вас причастники, и вы, может быть, позволите мне после исповеди приобщиться Св. страшных и животворящих Христовых Тайн, потому что я лет десять не был удостоен этого, - вы же мне посоветуете, что мне делать для заглаждения прежней моей жизни".
Долго, долго я говорил с этим господином, долго и много я давал ему советов и наконец пошел домой. Слава Тебе, Боже милосердный, показавшему свет этому человеку, - думал я, идя дорогой и сердечно радуясь обращению грешной души на путь истины. (Из № 24 "Ниж. Еп. Вед.", 1865 г., сн. "Душ. чт.", 1866 г.)
5. "Возвращаясь в Москву из Нижнего Новгорода по железной дороге, я, - рассказывает граф М. Толстой, - заметил в уголке вокзала Владимирской станции монаха, внимательно читавшего книжку, по-видимому, молитвенник. Вид старца показался мне замечательным: седые волосы и белая, как снег, борода как будто противоречили глубокому, весьма оживленному юношескому взгляду больших черных глаз.
Когда он окончил чтение и закрыл книгу, я подсел к нему и из разговора узнал, что он иеромонах Г., строитель одной общежительной пустыни, едет в Петербург по делам своей обители, что он монашествует уже более 30 лет, а в прежней мирской жизни был офицером лейб-гвардии *** полка.
- Как это случилось, - спросил я его, - что вы из гвардии офицеров решились сделаться монахом? Верно, в нашей жизни случилось что-нибудь необыкновенное?
- Охотно передал бы я вам, - отвечал о. Г., - повесть о моей жизни, или, лучше сказать, о милости Божией, посетившей меня грешного, но рассказ мой длинен. Скоро прозвонит звонок - и нам придется расстаться. Мы ведь в разных вагонах.
Я пересел к моему собеседнику в вагон. По счастью, там не было никого, кроме нас, и он рассказал мне следующее.
- Грустно и стыдно вспомнить мне прошлое, - так начал о. Г., - Я родился в знатном и богатом семействе; отец мой был генерал, а мать урожденная княжна. Мне было семь лет, когда отец мой умер от раны, полученной в Лейпцигском сражении; мать умерла еще прежде. Круглым сиротой поступил я на воспитание к моей бабушке, княгине. Там приискали мне наставника-француза, бежавшего в Россию от смертной казни.
Этот самозванный учитель не имел ни малейшего понятия о Боге, о бессмертии души, о нравственных обязанностях человека. Чему я мог научиться у такого наставника? Говорить по-французски с парижским произношением, мастерски танцевать, хорошо держать себя в обществе, обо все прочем - страшно теперь и подумать!.. Бабушка, старинная дама высшего круга, и другие родные любовались ловким мальчиком, и никто из них не подозревал, сколько гнусного разврата и всякой преждевременной мерзости скрывалось под красивой наружной оболочкой.
Когда минуло мне 18 лет, я был уже юнкером в гвардейском полку и помещиком 2000 душ под попечительством дяди, который был мастер мотать деньги и меня обучил этому нетрудному искусству. Скоро я сделался корнетом в том же полку. Года через два я был помолвлен на княжне***, одной из первых красавиц того времени. Приближался день, назначенный для свадьбы.
Но Промысл Божий готовил мне другую участь, видно, что над бедной душой моей сжалился Господь!
За несколько дней до предполагаемого брака, 15 сентября, я возвращался домой из дворцового караула. День был прекрасный; я отпустил своего рысака и пошел пешком по Невскому проспекту. Мне было скучно, какая-то необъяснимая тоска стесняла грудь, какое-то мрачное предчувствие тяготило душу... Проходя мимо Казанского собора, я зашел туда: впервые от роду мне захотелось помолиться в церкви!
Сам не знаю, как это случилось, но я молился усердно пред чудотворной иконой Божией Матери, молился об удалении какой-то неведомой опасности, о брачном счастье. При выходе из собора остановила меня женщина в рубище, с грудным ребенком на руках и просила подаяния. До тех пор я был безжалостен к нищим, но на этот раз мне стало жаль бедной женщины, я дал ей денег и промолвил: "Помолись обо мне!
" Идучи далее, я стал чувствовать себя дурно, меня бросало то в жар, то в озноб, мысли мутились. Едва дойдя до квартиры, я упал без памяти, к ужасу моего верного Степана, который находился при мне с детства и часто (но, увы! - безуспешно) предостерегал меня от многих дурных поступков. Что было после - не помню, только представляется, как будто во сне, что около меня толпились врачи и еще какие-то люди, что у меня страшно болела голова и все как будто кружилось вокруг меня. Наконец, я совсем обеспамятел. Беспамятство продолжалось (как я узнал после)
- двенадцать суток, и я как будто проснулся. Сознаю себя в полной памяти, но не имею сил открыть глаза и взглянуть, не могу открыть рта и испустить какой-нибудь звук, не могу обнаружить ни малейшего признака жизни, не могу шевельнуть ни одним членом. Прислушиваюсь - надо мной раздается тихий голос.
"Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит. На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя. Душу мою обрати, настави мя на стези правды имене ради Своего. Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси" (Пс. 22).
А из угла комнаты слышу разговор двух моих сослуживцев; я узнал их по голосу. "Жаль бедного В.., - говорит один, - еще рано бы ему... Какое состояние, связи, невеста красавица".
- Ну, насчет невесты жалеть много нечего, - отвечал другой. - Я уверен, что она шла за него по расчету. А В... точно жаль, теперь и занять не у кого, а у него всегда можно было перехватить сколько нужно и надолго...
- Надолго! Иные и совсем не отдавали. А кстати, вероятно, лошадей его продадут дешево, хорошо бы купить парадера (лучшего верхового коня).
- Что же это? - думал я, - неужели я умер? Неужели душа моя слышит, что делается и говорится подле меня, подле мертвого моего тела? Значит - есть во мне душа, отдельная от тела, бессмертная душа? (Бедный грешник! Еще в первый раз встретился я с этой мыслью.) Нет, не может быть, чтоб я умер. Я чувствую, что мне жестко лежать, чувствую, что мундир жмет мне грудь - значит, я жив!
Полежу, отдохну, соберусь с силами, открою глаза, как все перепугаются и удивятся!
Прошло несколько часов (я мог счислять время по бою стенных часов, висевших в соседней комнате). Чтение псалтири продолжалось. На вечернюю панихиду собралось множество родных и знакомых. Прежде всех приехала моя невеста, с отцом своим, старым князем. "Тебе нужно иметь печальный вид, постарайся заплакать, если можно", - говорил отец. "Не беспокойтесь, папа, - отвечала дочь, - кажется, я умею держать себя, но, извините, заставить себя плакать не могу. Вы знаете, я не любила В.
, я согласилась выйти за него только по вашему желанию; я жертвовала собой для семейства..."