Страница 68 из 121
6. В "Московских Ведомостях" помещена статья г. Сергея Нилуса, под несколько странным заглавием: "О том, как православный был обращен в православную веру". Статья содержит в себе исповедь светского интеллигента, как он от неверия и разных заблуждений пришел к свету истины. Весьма живо и, как говорится, тепло написанная, подписанная полным именем, посвященная известному лицу (В. М. Васнецову)
, она имеет признаки не вымышленной какой-либо истории, а действительной были и, во всяком случае, правдиво и хорошо рисует умственное и нравственное состояние большинства современных интеллигентов, указуя им и путь исхода из этого жалкого и погибельного положения.
"Родился я в 1862 году, - пишет г. Нилус, - в семье, которая, со стороны матери моей, считала в своей среде немало людей передовых, в том духе, каким вообще отличались шестидесятые годы. Прирожденные дворяне-землевладельцы, и притом крупные, они, благодаря этой своей связи с землей и крестьянином, избегли крайних проявлений и увлечений годов семидесятых, но общего, так сказать, платонически-революционного духа избежать не могли, так велико было тогда обаяние идей, свободы мысли, свободы слова, свободы... да, пожалуй, свободы и действий.
Конечно, твердая пища разговоров политической окраски мало способствовала развитию во мне религиозных, как тогда говорили, мечтаний, и я рос в совершенном отчуждении от Церкви, соединяя ее, в своем детском представлении, только со старушкой няней своей, которую я любил до безумия, да с величавым звоном московских "сорока сороков", когда, особенно с первой выставленной рамой, в мягком, жизнерадостном весеннем воздухе он вливался широкою, могучею волной в освеженные после долгой зимы тесные городские комнаты и манил за собой на простор деревни, полей, шумливых ручейков среди зеленеющей травки, - словом, на мир Божий из каменных стен современной городской лжи и условности.
Молитв я не знал, в церковь заходил случайно, закону Божьему у учителей, равнодушных, а то и прямо враждебно настроенных к слову Божьему, я обучался как неизбежности неумолимой программы гимназии и во весь гимназический курс изучал его скверно. Ведь и предметом он был "не главным". Так в богопознании шел я, православный юноша, до университета, где уж, конечно, было не до такого "пустяка", как православие.
Но под всей духовной мерзостью, накопившейся годами свободы религиозного воспитания в жизни домашней, школьной и, наконец, общественной, - молчаливые, но любвеобильные уроки Москвы, деревни и няни, христианская, до известной степени приближения к истинному христианству, бесконечная доброта моей матери, непрестанно творившей благое ближнему со скромностью, свойственной только христианам, - все это не давало погаснуть в моей душе искре, правда, еле мерцавшей в душевной моей темноте, искре неясно сознаваемой любви к Богу и Его православию.
Я намеренно подчеркиваю слово православие, потому что, в редкие минуты молитвенного подъема, я только к нему одному и стремился душой. Ни величественность католического богослужения с духовной мощью знаменитых органов, красотой голосов оперных певцов, со всей театральностью обстановки кардинальского служения, уже не говоря о жалких намеках на богослужение в церквах протестантских, - ничто не влекло к себе моего молитвенного внимания.
Тянуло меня тогда в бедную сельскую церковь нашего черноземного захолустья, с ее не мудрствующим лукаво, простым "батюшкой"-земледельцем, с таким же, если еще не более простым "дьячком"-хозяином. Чудилось мне как-то невольно, именно против воли всегда склонного к гордости разума, что в их-то иной раз и "немощи" сила Божия невидимо совершается. Но редки бывали у меня эти смутно-радостные минуты, скорее мгновения духовного общения, беседы с вечно Сущим, пока не совершилось дивного...
Когда я еще был в IV классе Московской 1 прогимназии (теперь 7 гимназия), перед наступлением выпускных экзаменов (тогда V класса при ней еще не было и мы считались "выпускными", чем немало гордились), в тревоге за успех их окончания, я дал обет, в присутствии товарища, с которым тогда был особенно дружен, пойти, как я тогда выражался, к "Троице-Сергию".
Конечно, условием для выполнения этого обещания я ставил успех на экзаменах. Экзамены сошли чуть что не блистательно, прошли и другие, и третьи, и гимназия, наконец, была окончена, и университет был пройден, а об обете не только ни разу не подумал, но, кажется, в глаза бы рассмеялся тому, кто бы мне о нем напомнил.
Так прошло времени немало. Как оно прошло или, лучше сказать, проведено было - сказать страшно! Конечно, страшно христианину. Жилось, словом, весело! Не случись тут со мной истории, проведшей глубокую, на всю жизнь не изгладимую борозду в моей черствевшей душе и заставившей меня соблюсти в себе "человека", я бы, конечно, погиб безвозвратно.
По окончании курса в московском университете я был заброшен, - добровольно, правда, но все-таки заброшен, - в качестве кандидата на судебные должности при прокуроре эриванского окружного суда, в местечко Банг-Норашен, Шаруро-Дара-Лагезского уезда.
Раз как-то, на какую-то спешную выемку или обыск, мне пришлось мчаться чуть не марш-маршем.
Дорога, или подобие дороги, шла по каменистому берегу Арпачая, сплошь усеянному острыми камнями всевозможных форм и величин. За мной скакал целый конвой: переводчик, два казака, два или три чапара (земские стражи - они же разбойничьи покровители) и сельский старшина. Захотелось ли мне помолодечествовать, или уж такая "вышла линия", только я приударил нагайкой свою лошадь, гикнул и, пригнувшись, помчался с такой быстротой, что сразу на несколько десятков сажен бросил назади свою команду.
И тут случилось нечто невообразимое... Помню только, да и то смутно, что я куда-то взлетел вверх, помню - не то лошадиные ноги над своей головой, не то что-то бесформенное, но ужасное; пыль... опять словно лечу куда-то в пропасть... Когда я опомнился, огляделся, - я ничего не мог сообразить.
Оказалось, что на всем бешеном скаку лошадь моя споткнулась и перевернулась через голову. То же сделал и я, полетев через голову под лошадь. Казаки уже потом говорили, что только чудо могло спасти меня. Как бы то ни было, но после всей этой головоломни у меня поныла два-три дня правая рука, и тем бы все и ограничилось, если б... я тут же вскоре не вспомнил о невыполненном обете.
Почему пришел мне на память давно забытый ребяческий обет - предоставлю догадываться людям, изучающим человеческую душу с точки зрения современной науки. Найдутся, конечно, охотники и скажут: сотрясение мозга от падения - и человек из нормального стал ненормальным, но найдутся и такие, кому дано и кто задумается.
Опять прошли годы, и опять, как бы в доказательство моей "нормальности", нимало не изменившейся от падения, я по-прежнему все не исполнял обещанного угоднику Божию, но сердце уже не было по-прежнему покойно. Все чаще и чаще, словно огненными буквами, внезапно загорающимися на темноте моей души, стало вырисовываться страшное слово "клятвопреступник".
Со службы я уже давно ушел и засел хозяйничать в деревне. На одной из страстных седмиц я, лет семь или более не говевший, не без чувства ложного стыда пред моей "интеллигентностью", больше, пожалуй, из снисхождения пред "предрассудками" меньшей братии, удостоившей меня избрания в церковные старосты нашей сельской церкви, поговел, что называется - через пень в колоду, причастился, не без некоторого, впрочем, странного в то время для меня, непонятного, тайного трепета, в котором я долго-долго не хотел сам себе признаваться, и после причастия почувствовал себя точно обновленным, каким-то более жизнерадостным; душа что-то испытала давно знакомое, родное; более того, что-то такое необъяснимое - сладкое и вместе торжественное...
Мне кажется: так сокол, затомившийся в долговременной неволе, сперва лениво, нехотя, расправляет свои отяжелевшие крылья. Один неуверенный взмах, другой, третий... и вдруг! Дивная радость полузабытого свободного полета и в глубь, и в ширь лазурного поднебесья, в бесконечной волне эфирного моря!
Тогда мне был дарован только первый, неуверенный взмах моих духовных крыльев. Но тайная, неведомая сила, раз данная крылу, уже не могла остаться инертной. Что-то зрело в моей душе: чаще стала посещать жажда молитвы, неясно сознаваемая, даже иной раз насильственно заглушаемая повседневными заботами, собственным недоверием к своему душевному настроению, отчасти даже какой-то глухой злобой, откуда-то, точно извне, прокрадывавшейся в мою мятущуюся душу.