Страница 90 из 205
Ситка. Воскресенье, 21 ноября 1976
Какой длинный и полный день! Встал в семь тридцать, вышел в церковь в восемьутра: еще черная ночь, дождь, пустые улицы. Прохожу мимо старого русского кладбища. Вниз по улице и Собор. К нему со всех сторон стекается народ. Служба начинается процессией духовенства – три архиерея, шестнадцать священников, среди них: алеуты, индейцы, эскимосы. Длится четыре с половиной часа! Иногда, особенно во время первой части – освящения храма и престола, всегда поражающей меня своей какой-то нарочитой сложностью, чувствовал раздражение: для чего все это, все эти бесчисленные малые ектении, сложности с обвязыванием престола веревкой, поливанием розовой водой и т.д.? А потом созерцал и думал: раздражение это от утери основного чувства времени. Куда торопиться? Не тут ли – в этом медленном, торжественном, несомненном исполнении всех этих деталей, этого действительно "священнодействия" какая-то удивительная победа над раздробленным, пустым временем, наполнение его до края "главным"? Это не значит, что служба эта – построение, создание, выявление "неба на земле" удачна. Дело не в этом. Дело в самой сути священнодействия, в участии в нем всего человека… И под конец, после четырех часов, смиряется ветхий Адам и принимает и радуется. Был удивительный момент: после освящения церкви, когда вот-вот начиналась Литургия, вдруг в окна ударило яркое солнце – сквозь, казалось бы, безнадежные тучи.
После Литургии – пятичасовой банкет. А за окнами – пролив и за ним – снежные горы. И эта малюсенькая рыбачья деревня, бывшая когда-то самой восточной границей Российской Империи. И, наконец, вечером – бесконечный, все еще длящийся open house[822] у еп.Григория. Сейчас, пока я это пишу в комнате епископа, рядом в гостиной молодежь поет: тут и "Калинка", и "Да исправится молитва моя", и американская "Irene". Поют плохо, но с увлечением. В суматохе длинный разговор с B.Smith, профессором русской истории в Анкоридже. И сразу – о "главном"… Все куда-то тянется, все "жаждет".
Ситка. Понедельник, 22 ноября 1976
Дождь, дождь, бесконечный дождь. Утром в половине десятого еще почти совсем темно. Идем пить кофе с Михаилом Михаликом, бывшим моим студентом. В собор – где служит свою первую Литургию вчера посвященный индеец. Поют студенты – алеуты и эскимосы. Длинный разговор с еп. Григорием. Радостное чувство от этой очевидности жизни Церкви…
Сейчас отъезд в столицу Аляски] Анкоридж.
Пишу это поздно ночью, в постели, в Анкоридже. Только что вернулся с лекции в University of Alaska[823] (о Солженицыне!). Остановился в доме милейшего о.Николая Харриса (чудная матушка, шесть детей, два сенбернара!). Полет из Ситки. Остановка в Джуно. Здесь, в Анкоридже, мороз и снег… До отъезда из Ситки сегодня поездка с влад. Григорием в старую Ситку, на террасу Баранова и т.д. Очень "впечатлительно".
‹›Crestwood. Среда, 24 ноября 1976
Дома после длинной ночи, проведенной в аэроплане: Кадьяк – Анкоридж – Сиэтл – Чикаго – Нью-Йорк! Вчера, во вторник, на острове Кадьяк у о.Креты. Мощи преп. Германа.] Осмотр пастырской школы преп. Германа и т.д. Эти четыре дня уже сейчас переживаю и ощущаю как "баню благодати"! Радость о Церкви "николиже стареющей, но вечно юнеющей…".
Теперь -Thanksgiving[824] и три дня каникул.
Понедельник, 29 ноября 1976
Перед возвращением в семинарию и в "будни" после чудного четырехдневного "прорыва". В четверг 25-го – Thanksgiving. Провели этот день в Wappingers Falls у дочери Ани], начиная с Литургии. По традиции после Литургии совершили обычное "паломничество" – сначала на могилу Teilhard de Chardin, а потом – в Hyde Park, имение Рузвельта. Снова светлый, холодный ноябрьский день, последние золотые листья и эти ряды иезуитских, совершенно одинаковых могил. Как армия, как militia Christi[825]. Нашел также могилу о.Николая Бок, который приезжал ко мне в 50-е годы в Нью-Йорк. Бывший русский дипломат в Японии, в семьдесятлет ставший иезуитом. Все та же "дворянская аллея" в Hyde Park. Потом обед, дети, совсем особенная радость этого дня.
В пятницу утром вдвоем уехали в Бостон "инкогнито". Два с половиной дня самого подлинного счастья. Жили в гостинице] Ritz Carlton. Гуляли по Beacon Hill, по историческому Бостону. Солнечные, почти летние дни. Непередаваемый шарм этих тихих улочек с красными кирпичными домами, такими же тротуарами. Аристократический пласт Америки. Поездка в Кембридж, прогулка по Гарварду. Вернулись вчера вечером, и вот надвигается неделя заседаний, встреч, поездок. Тяжесть суеты, в которой я всегда живу и которую ощущаю все сильнее… Все большая трудность возвращений, как сейчас – после недели перерыва, сначала на Аляске, потом в Бостоне. И самое трудное – это желанье "собраться с мыслями", которые толпятся в голове как бы в ожидании этого…
Путешествие из Бостона вчера: повсюду начинают зажигаться елки. Любимейшая мною пора в Америке: нарождение, нарастание праздника.
Вторник, 30 ноября 1976
Тридцать лет со дня рукоположения в священники митрополитом Владимиром, на Сергиевском подворье, в "братский" праздник преп. Никона Радонежского. Служил раннюю Литургию (Андрей Первозванный – по новому стилю) с И.Мейендорфом и Фомой Хопко]. Все та же мысль: как быстро проходит, как быстро прошла жизнь.
Вчера вечером у Мортонов. Несколько англиканских священников. Беседа о Солженицыне. Как трудно говорить о России, какое полное незнание ее и нечувствие… Но гости уходят в восторге: "What a lovely evening…"[826].
Решающий день у Л.: interview с "Search Committee"[827].
Среда, 1 декабря 1976
Сегодня утром А.В. сказал мне, что Солженицын хочет меня видеть завтра после утрени. "Каково будет целование сие?"
Утро в семинарии: Шнейрла, затем Мейендорф, Верховской, Дриллок, Лазор… Пешком на вокзал: чудный, солнечный мороз. Радио "Свобода". И вот уже темно за окнами, а через два часа – двухчасовая лекция в семинарии.
Четверг, 2 декабря 1976
Только что отвез Солженицына на станцию, проведя с ним, следовательно, немногим больше часа. Как и было решено, он приехал с Алешей Виноградовым] к утрени. Стоял в притворе, все в том же костюме, высокий, статный, благообразный. В конце утрени я сначала сказал студентам, что с нами сегодня молился Солженицын и т.д., потом приветствовал его самого. Потом мы провели с ним час дома. Два впечатления: очевидное желание быть очень милым со мной, почти нежным(!?), и столь же очевидный факт, что, в сущности, все это – семинария, я и пр. – его не интересует. Он весь, целиком в себе, в своих планах, в своем "деле", видит только его, одержим им… Хочет издавать ИНРИ – "Исследования по новейшей русской истории" (серию).
"…без Вас, конечно, ее не мыслю… Напишите книгу о Серебряном веке…"
"В Россию, конечно, скоро поедем… Мои мальчишки только этого и ждут…"
"Ведь американской школы вообще нет, одна скорлупа…"
"Практик". Вот, может быть, слово более подходящее, чем "активист". Ему нужно "спорить", "созидать"… И при этом абсолютный одиночка . Люди ему, в сущности, в тягость. Он несет в себе до предела наполненный и безостановочно кипящий, бурлящий, дымящий сосуд. Его мир, его Россия, его собственное дело. Может быть, сродни Бальзаку. Он мог бы, как Бальзак, сказать кому-то, кто сообщил о смерти близкого: "Ну а теперь вернемся к жизни", – и заговорить о собственном романе. Но только мне все больше кажется, что настоящих "антенн" у него нет. Он пишет "изнутри", описывает мир, что постоянно живет внутри его самого, и потому все в его творчестве в каком-то смысле "автобиографично".
Итак, четвертая встреча: Цюрих, май 1974; Париж, декабрь 1974; Канада, май 1975; Crestwood, декабрь 1976.
Пятница, 3 декабря 1976
Завтрак вчера с Б.С. (фамилию не запомнил), бывшим редактором "Науки и религии", "философом, религиозником и гуманитарием", как он сам себя рекомендует. Ужасно не понравился. Я не маниак "заговоров" и "провокаций", но, слушая слащавые речи этого человека, я невольно думал: не "посылают" ли таких? "Вся эта третья эмиграция, – сказал мне вчера Солженицын, – подозрительная и ненадежная". В этом, увы, есть доля правды.
Оттуда на такси еду на 42-ю улицу в City College[828] на "этническую" русскую конференцию, в связи с Bicentennial[829] , где я volens-nolens[830] согласился читать короткий доклад о семинарии. Думая, что ошибся зданием, опять на такси, в жутком движении, еду в Hunter[831]. Потом опять на 42-ю. Падает мокрый снег. Огни города. Наконец попадаю на эту конференцию. Когда кончится это эмигрантское убожество, самовосхваление, доклады на английском языке (а в зале тридцать пять человек – русских стариков и старух, не считая десяти-двенадцати "ораторов", вынужденных слушать друг друга) о наших "contributions"[832] Америке? Я слышал (кроме своего) только один доклад – некоего Лукьянова – о школах Зарубежной Церкви в Америке. Убожество и глупость этого доклада не поддаются никакому описанию ("Для того, чтобы сделать нашу русскую contribution Америке, мы должны оставаться русскими… Ибо, если бы не остались русскими, мы не могли бы сделать нашей contribution"). Остается неясным только одно: в чем состоит эта "contribution"? Все это давит своей ничтожностью, пустотой, ненужностью. "Кружимся в вальсе загробном на эмигрантском балу"[833]. Да, в сущности, и бала никакого нет (был раньше!), а есть один огромный старческий дом, в котором живут и "молодые" вроде Лукьянова и в котором читают друг другу никому не нужные доклады о собственной миссии…Уходя оттуда, я подумал: "Вот так день!