Страница 22 из 29
Но, как уже было замечено, Ницше редко прибегал к таким приемам, и лучше всего их просто игнорировать, как, например, так усердно опровергаемые критикой филологические соображения относительно слов "bonus" и "malus". Нам важны не те соображения, которые он придумывал, а те мысли и чувства, которые он переживал. Если ему приходилось испытывать различные, часто противоположные настроения - и он не побоялся отметить и те и другие, тем лучше для нас. Мы сами уже должны уметь, сообразуясь с общим характером переживаний человека, отделить постоянное и важное от случайного и неважного, даже не считаясь с тем, что он сам хотел поставить на вид, что он сам ценил в себе наиболее. Ибо, говоря словами Ницше, "лучшего, что есть в тебе, ты сам не знаешь" - другие легче это могут узнать. В конце концов у нас, конечно, получится цельность впечатления - но не логическая, а психологическая. У нас будет не законченная система, а законченный человек, что, само собою разумеется, не значит одно и то же. Итак, наука, на которую Ницше возлагал столько надежд, которая должна была заменить ему все радости жизни, все утешения религии, не дала и не могла дать ему ничего. Того, что ему нужно было, в науке не было.
Для того, чтобы читатель мог судить о душевном состоянии Ницше в тот период, когда он перебегал от одного святого места к другому в тщетном чаянии найти, наконец, себе успокоение, мы приведем один небольшой отрывок из "Also sprach Zarathustra". Среди разговора с карликом о "вечном возвращении" до Заратустры вдруг донесся страшный вой собаки... "Куда исчез карлик и перекресток, и паук? И наши перешептывания? Было ли то во сне? Или наяву? Я увидел вдруг, что стою среди диких скал один, облитый пустынным лунным светом. Но здесь же лежал человек. И собака с ощетинившейся шерстью прыгала и визжала; когда она увидела, что я подошел, она снова завыла, она закричала; никогда не приходилось слышать мне, чтоб собака так звала на помощь. И поистине, ничего подобного тому, что я увидел, не видел я никогда. Я увидел молодого пастуха, задыхающегося, скорчившегося, скрючившегося, с перекосившимся от ужаса лицом. Изо рта его висела черная, тяжелая змея. Видел ли я когда-нибудь столько отвращения и бледного ужаса на одном лице? Он, верно, спал, и змея вползла ему в рот и впилась в него. Моя рука схватила змею, чтоб оторвать ее: напрасно. Я не мог оторвать змею. Тогда что-то крикнуло из меня: откуси, откуси. Откуси ей голову, так крикнули из меня мой ужас, моя ненависть, мое отвращение, мое сострадание, все, что есть во мне дурного и хорошего. - Вы, смелые люди!
Вы, искатели, вы, искусители, вы, которые выезжаете на хитрых парусах в неисследованные моря! Вы, радующиеся загадкам! Разгадайте мне ту загадку, которую я тогда видел... Кто был этот пастух, которому вползла в рот змея? Кто был тот человек, которому все самое тяжелое, самое черное вошло в душу?" Такие образы посещали Ницше в его странствованиях. Могут, могли его успокоить толстовские рассказы "Кавказский пленник" и т. д. или рассуждения о добре, или наука? Не прав ли он был, что отвернулся от всего этого и пошел по своему пути?
XII
Ницше был и у "добра", у толстовского добра, и быть может, это - наиболее мучительная страница его мучительной повести. Ницше хотел, как помнит читатель, "любовью к ближним" заполнить свое существование, закрыться от грозных призраков, посещавших его. И вот что из этого вышло. Добро сказало ему: "Вы убегаете к ближнему от самих себя и хотите из этого еще свою добродетель сделать, но я насквозь вижу ваше самоотречение". Таким языком заговорило добро к человеку, пред которым были закрыты двери всех убежищ, где люди обыкновенно находят себе успокоение. Ницше, никого не убивший, никого не обидевший, ни в чем не провинившийся, мог, вслед за Макбетом, повторить его страшные слова: "Зачем не мог я произнесть аминь? я так нуждался в милосердьи Бога!" Он говорит про себя: "Но худшим врагом, какого можешь ты только встретить, всегда будешь ты сам; сам станешь ты выслеживать себя в пещерах и лесах... Ты будешь для себя и еретиком, и ведьмой, и предсказателем, и глупцом, и сомневающимся, и нечистым, и злодеем. Ты должен сгореть на своем собственном пламени: как хочешь обновиться ты, не обратившись прежде в пепел?" Узнает ли читатель в тоне и характере этих речей старого знакомого, судью, который преследовал, по нашим представлениям, только "дурных" и "виноватых" людей?
Если не узнает, то приведем еще один отрывок, в котором все особенные черты "категорического императива", травившего до сих пор, по нашим и кантовским понятиям, только нарушителей правил, сказываются с особенной силой. Цитируем его в подлиннике, ибо перевод никогда не сохранит энергии и страстности оригинала, что в данном случае имеет решающее значение, ибо говорит о категоричности императива: Will Jemand ein wenig in das Geheimniss hinab - und hinuntersehn, wie man auf Erden Ideale fabriziert? Wer hat den Muth dazu?... Wohlan! Hier ist der Blick offen in diese dunkle Werkst"tte. Warten sie noch einen Augenblick, mein Herr Vorwitz und Wagehals: Ihr Auge muss sich erst an dieses falsche schillernde Lient gew"hnen... So! Genug! Reden sie jetzt! Was geht da unten vor? Sprechen Sie aus, was sie sehen, Mann der gef"hrlichsten Neugierde - jetzt bin ich der, welcher zuh"rt. - - "Ich sehe nichts, ich h"re urn so mehr. Es ist ein vorsichtiges tЃckisches leises Munkeln und ZusammenflЃstern aus allen Ecken und Winkeln. Es scheint mir, dass man lЃgt; eine zuckrige Milde klebt an jedem Klange. Die Schw"che soil zum Verdienste umgelogen werden, es ist kein Zweifel - es steht damit so, wie sie es sagten" - Weiter!
- "und die Ohnmacht, die nicht vergilt, zur "GЃte"; die "ngstliche Niedrigkeit zur "Demuth"; die Unterwerfung vor Denen, die man hasst, zum "Gehorsam" (n"mlich gegen Einen, von dem sie sagen, er befehle diese Unterwerfung, - sie heissen ihn Gott). Das Unoffensive des Schwachen, die Feigheit selbst an der er reich ist, sein An-der-ThЃr-stehn, sein unvermeidliches Warten-mЃssen, kommt hier zu guten Namen, als "Geduld", heisst auch wohl die Tugend; das Sich-nicht-r"chenk"nnen heisst sich-nicht-r"chen-wollen, vielleicht selbst Verzeihung ("denn sie wissen nicht, was sie thun - wir allein wissen es, was sie thun!"). Auch redet man von der "Liebe zu seinen Feinden" - und schwitzt dabei" - Weiter! "Sie sind elend, es ist kein Zweifel, alle diese Munkler und Winkel FalschmЃnzer, ob sie schon warm bei einander hocken - aber sie sagen mir, ihr Elend sei eine Auswahl und Auszeichnung Gottes, man prЃgele die Hunde, die man am liebsten habe; vielleicht sei dies Elend auch eine Vorbereitung, eine PrЃfung, eine Schulung, vielleicht sei es noch mehr, - Etwas, das einst ausgeglichen und mit ungeheuren Zinsen in Gold, nein! in GlЃck ausgezahlt werde. Das heissen sie "die Seligkeit". Weiter!
"Jetzt geben sie mir zu verstehen, das sie nich nur besser seien als die M"chtigen, die Herrn der Erde, deren Speichel sie lecken mЃssen (nicht aus Furcht, ganz und gar nicht aus Furcht!), das sie nicht nur besser seien, sondern es auch "besser h"tten", jedenfalls einmal besser haben wurden. Aber genug! genug! Ich halte es nicht mehr aus. Schlechte Luft! Diese Werkst"tte, wo man Ideale fabriziert - mich dЃnkt, sie stinkt vor lauter LЃgen".* Может ли быть хоть на минуту сомнение, кто так говорит? Где еще, если не у шекспировского Макбета, чувствуется такое настроение ужаса пред самим собой? Кто не признает в этих словах голоса совести, угрызений совести? Только на этот раз - совесть принялась за совсем несвойственное ей дело. Вместо того, чтобы корить, проклинать, предавать анафеме, отлучать от Бога и людей человека за то, что он был "дурным", она преследует его за то, что он был "хорошим". Вместо того, чтоб ставить ему в вину, что он был злым, гордым, мстительным, непочтительным, праздным - она его упрекает за то, что он был смиренным, добрым, кротким, трудолюбивым, почтительным! Оказывается, что совесть бичует не только за то, что человек преступил "правила", но и за то, что он относился к ним со всем тем уважением, о котором говорит Кант. И сила ее упреков не только не ослабевает, но, пожалуй, даже растет. Мучения Ницше - ужаснее переживаний Макбета. А "грехов" за ним - нет.