Страница 1 из 2
Донный лед. Рассказы о чудесных спасениях
Донный лед. Рассказы о чудесных спасениях
Леонид Евгеньевич Нечаев
Содержание
Информация о первоисточнике
Водоворот
В окружении
Белый старичок
"Логовце"
Прямое попадание
Осколки на постели
Фон рик
Царь голод
Донный лед
Информация о первоисточнике
При использовании материалов библиотеки ссылка на источник обязательна.
При публикации материалов в сети интернет обязательна гиперссылка:
"Православие и современность. Электронная библиотека." (www.lib.eparhia-saratov.ru).
Преобразование в форматы epub, mobi, fb2
"Православие и мир. Электронная библиотека" (lib.pravmir.ru).
Водоворот
Дом, где родилась и росла моя мама Мелитина, стоял на окраине города Волхова на самом берегу реки Нугрь.
Река Нугрь в Волхове зажата высокими холмами и обрывистыми берегами; здесь она извилиста и быстра.
Мама — в детстве ее звали ласково Мелькой — научилась отлично плавать и не боялась реки. Но однажды она стала купаться на глубине в незнакомом месте, и ее затянуло в водоворот. Вода тут свивалась, как будто уходила в воронку.
Водоворот стремительно закружил Мельку и потянул ко дну. Мелька сначала не испугалась: она была очень сильная и надеялась, что легко выплывет из опасного места; но вырваться ей никак не удавалось, она только лишь барахталась в жуткой воронке, уже едва удерживаясь на плаву.
Водоворот не отпускал.
Неумолимая сила уволакивала ее в темную глубину, на дно.
— Помогите! Спасите! — крикнула она, уже захлебываясь; но берега здесь были безлюдны...
Она выбивалась из сил. В самое последнее мгновение, когда уже не оставалось никакой надежды, она успела позвать на помощь Бога: "Господи, спаси меня!" И рванулась в сторону — и словно чья-то рука вытолкнула ее из страшной водоверти...
Она доплыла до берега и обессилено села в траву. Ее била дрожь. Губы сделались непослушными, но она все шептала, произнося со страхом и с благодарностью имя Божие...
В окружении
Папу моего звали Евгением. Он был ветеринар, и когда началась война, его взяли в кавалерию. Ему выдали пустую кобуру, а немцы-то наступали на танках да на самолетах...
И оказались наши в окружении, в "котле" под Смоленском, под городком Ярцевом. Немец бомбит, а у наших одна винтовка на пятерых...
Страх.
Солдатику осколком ноги оторвало; он под сосной сидит, каждого просит: "Добей, браток!"
А немецкие самолеты "Мессеры" идут и идут волнами; от бомб земля содрогается.
Тут и безбожный комиссар на колени упал, Бога о спасении молить стал.
Один из командиров собрал колонну наших бойцов и повел ее на прорыв; да напоролись на мощный немецкий десант. Все побежали, и папа тоже побежал. Немцы за ними гонятся, из автоматов строчат.
Папа бежит, задыхается, полы шинели разлетаются; а в голове только одно и звучит: "Господи, спаси!.. Господи, спаси!"..
Добежал до леса, упал, приник к земле, как к родной матери. Стал прислушиваться: позади все стихло.
Долго лежал не шевелясь; а поднялся, стал с шинели листья-хвоинки счищать — глядь: все полы шинели изрешечены пулями, а на нем самом — ни царапины!..
Бог спас и сохранил.
Сел он на поваленное дерево, сухарик в лужу макает, ест, а слезы так и текут по небритым щекам, так и текут...
Белый старичок
Папа в одиночку пробирался из окружения к своим. Вскоре в лесу к нему пристал еще один красноармеец, и они пошли вдвоем.
Когда проходили мимо лесной деревни, решили зайти напиться воды; да попали в засаду: немцы выскочили и, толкая их в спины дулами автоматов, повели к своему офицеру.
Завели в избу. Офицер взглянул на пленных и сказал:
— Am morgen erschieben!
Папа немного понимал по-немецки. Офицер приказал: "Утром расстрелять!"
— Попить дайте... — попросил папа, с трудом шевеля пересохшими губами.
Не дали. Повели в амбар.
В это время из амбара вывели на расстрел одного пленного красноармейца. Поставили на огороде. Раздалась короткая автоматная очередь и вслед за ней — громкий самодовольный говор и смех немецких солдат. Расстрел был для них потехой.
Папу и его товарища втолкнули в темный амбар и заперли. Папа тотчас принялся ощупывать каждую половину и каждое бревно в стенах. Амбар был крепкий, как литой.
— Всё, верная смерть, — сказал папа. И добавил с обидой: — Попить не дали...
Ночью, в темноте дверь в амбар отпер и отворил какой-то белый старичок. Был он невысокого роста, весь в белом, с белой бородкой. ("Николай угодничек", — подсказывала потом мама Мелитина). Чудесный старичок широко распахнул дверь, приглашая выйти, бежать. Папа быстро поднялся с пола и шепотом позвал своего товарища. Тот побоялся бежать и остался в амбаре; а папа бежал.
Бежал долго, все больше лесом, пока не вышел снова... на ту же деревню!
Бросился назад в лес, перешел реку по пояс глубиной и побежал дальше лесом...
Потом всю жизнь вспоминал, как его спас от расстрела таинственный, чудесный белый старичок. "Николай угодничек", — всегда добавляла к его рассказу мама.
"Логовце"
Вернулся папа в родной город Орёл, вошел в дом к маме своей Лине, а она его и не узнала: так исхудал он, зарос бородой, усами...
— Мама!
— Женечка, сыночек!.. Припали друг к другу, зарыдали.
— А я ведь, Женюшка, видела тебя — не во сне, а как наяву, — всхлипывая, говорила мама. — Вижу: будто ты в шинелишке своей по пояс в воде стоишь, в реке, что ли... Ну, раздевайся, раздевайся же... Батюшки, вши-то по тебе ползают! Ну, ничего, ничего, мы их скоренько изведем. Главное — жив ты...
Дома у папы стала сильно болеть голова. Болела и день, и два, и три. Болела нестерпимо, люто. Думали, что это был менингит, болезнь страшная: воспаление мозговой оболочки. Папа лежал, бедный, и от боли мотал головой то влево, то вправо да стонал непрерывно.
Мама плакала, не зная, чем помочь. Врачи сказали, что он не жилец.
Однажды же во сне папа увидел Божию Матерь. Он ясно видел Ее, венец-сиянье над Ее головою, а лица не видел. Она показала ему на некую выемку, ложбинку, какие бывают в сене, в соломе, и сказала:
— Ляг в это логовце!
Он лег — и головная боль тотчас прошла. В это же мгновение он проснулся.
— Мама! — радостно позвал он. — У меня голова прошла!.. Ко мне Матерь Божия в венце пришла, сказала: "Ляг в это логовце!" — я лег — и голова прошла!..
— Женечка, что с тобой? — испугалась мама, подумав, что он от болезни уже не в своем уме.
Когда же она убедилась, что он в здравом уме, то задумалась и опечалилась, решив, что такое посещение к смерти, что логовце — к могилке.
А любимый ее Женечка отвечал радостно:
— Ничего не знаю. Знаю только одно: видел Божию Матерь в венце, лег, как Она велела, в логовце. Был болен — стал здрав...
Прямое попадание
Мама моя войну провела под бомбами и знала: когда бомба воет — это значит, что она летит мимо; а самое страшное, когда она завоет — да вдруг вой оборвется и наступит жуткая тишина: тогда бомба летит прямо на тебя.
Однажды она пережила прямое попадание...
В Орле на станции стояли товарные вагоны с хлебом. Женщины разгружали вагоны за буханку хлеба. Мама тоже ходила разгружать. Носила мешки с маленькими круглыми хлебцами.
Часто выла сирена, и все убегали в бомбоубежище, где пережидали налет. В этот же раз, когда завыла сирена, мама оказалась в дальнем углу вагона у последнего мешка с хлебом. Она бросилась к двери, но кто-то, пробегая мимо вагона, с грохотом задвинул тяжелую дверь. Она закричала, застучала кулаками по двери, но ее не услышали. Все убегали под вой сирены...
Мама отошла в угол вагона и села на пол.
"У-у-у..." — гудели немецкие бомбардировщики.
Мама зажмурилась и стала молиться.
Завыла бомба — и вдруг звук ее оборвался. Оборвалось и мамино сердце: бомба летела прямо на нее!
Обмерла мамочка, а молитву не оставляет, шепчет в мертвой тишине...
Вот ухнуло; вагон качнулся...
Не помнит она, сколько просидела так ни жива, ни мертва, только послышались, наконец, голоса, шаги.
Дверь отодвинули, увидели ее, сидящую в углу — и ахнули:
— Милочка! Бог тебя спас — бомба под самый угол вагона воткнулась и не разорвалась! Да бомбища-то какая здоровенная, выйди погляди...
Вывели маму под руку; она как глянула, так и обмерла: как раз под тот угол, в котором она сидела, в землю воткнулась огромная неразорвавшаяся бомба.
— Боже милостивый!.. — всплеснула мама руками.
Ей дали заработанную буханочку хлеба, и она, прижимая хлеб к груди, побежала к сыночку своему, тогда еще единственному, к младенчику Сашеньке.