Достоевский Ф.М.

Достоевский Ф.М.

Сон смешного человека

ФАНТАСТИЧЕСКИЙ

РАССКАЗ

I

Я смешной человек.

Они меня называют теперь сумасшедшим. Это было бы

повышение в чине, если б я всё еще не оставался

для них таким же смешным, как и прежде. Но теперь

уж я не сержусь, теперь они все мне милы, и даже

когда они смеются надо мной - и тогда чем-то даже

особенно милы. Я бы сам смеялся с ними, - не то что

над собой, а их любя, если б мне не было так

грустно, на них глядя. Грустно потому, что они не

знают истины, а я знаю истину. Ох как тяжело

одному знать истину! Но они этого не поймут. Нет,

не поймут. А прежде я тосковал очень оттого, что

казался смешным. Не казался, а был. Я всегда был

смешон, и знаю это, может быть, с самого моего

рождения. Может быть, я уже семи лет знал, что я

смешон. Потом я учился в школе, потом в

университете и что же - чем больше я учился, тем

больше я научался тому, что я смешон. Так что для

меня вся моя университетская наука как бы для

того только и существовала под конец, чтобы

доказывать и объяснять мне, по мере того как я в

нее углублялся, что я смешон. Подобно как в науке,

шло и в жизни. С каждым годом нарастало и

укреплялось во мне то же самое сознание о моем

смешном виде во всех отношениях. Надо мной

смеялись все и всегда.

Гордость эта росла во мне с годами, и если б

случилось так, что я хоть перед кем бы то ни было

позволил бы себе признаться, что я смешной, то,

мне кажется, я тут же, в тот же вечер, раздробил бы

себе голову из револьвера. О, как я страдал в моем

отрочестве о том, что я не выдержу и вдруг

как-нибудь признаюсь сам товарищам. Но с тех пор

как я стал молодым человеком, я хоть и узнавал с

каждым годом всё больше и больше о моем ужасном

качестве, но почему-то стал немного спокойнее.

Именно почему-то, потому что я и до сих пор не могу

определить почему. Может быть, потому что в душе

моей нарастала страшная тоска по одному

обстоятельству, которое было уже бесконечно выше

всего меня: именно - это было постигшее меня одно

убеждение в том, что на свете везде всё равно.

Я очень давно предчувствовал это, но полное

убеждение явилось в последний год как-то вдруг. Я

вдруг почувствовал, что мне всё равно было бы,

существовал ли бы мир или если б нигде ничего не

было. Я стал слышать и чувствовать всем существом

моим, что ничего при мне не было. Сначала мне

всё казалось, что зато было многое прежде, но

потом я догадался, что и прежде ничего тоже не

было, а только почему-то казалось. Мало-помалу я

убедился, что и никогда ничего не будет. Тогда я

вдруг перестал сердиться на людей и почти стал не

примечать их. Право, это обнаруживалось даже в

самых мелких пустяках: я, например, случалось, иду

по улице и натыкаюсь на людей. И не то чтоб от

задумчивости: об чем мне было думать, я совсем

перестал тогда думать: мне было всё равно. И добро

бы я разрешил вопросы; о, ни одного не разрешил, а

сколько их было? Но мне стало всё равно, и

вопросы все удалились.

И вот, после того уж,

я узнал истину. Истину я узнал в прошлом ноябре, и

именно третьего ноября, и с того времени я каждое

мгновение мое помню. Это было в мрачный, самый

мрачный вечер, какой только может быть. Я

возвращался тогда в одиннадцатом часу вечера

домой, и именно, помню, я подумал, что уж не может

быть более мрачного времени. Даже в физическом

отношении.

Мне вдруг представилось, что если б потух

везде газ, то стало бы отраднее, а с газом

грустнее сердцу, потому что он всё это освещает. Я

в этот день почти не обедал и с раннего вечера

просидел у одного инженера, а у него сидели еще

двое приятелей. Я всё молчал и, кажется, им надоел.

Они говорили об чем-то вызывающем и вдруг даже

разгорячились. Но им было всё равно, я это видел, и

они горячились только так. Я им вдруг и высказал

это: «Господа, ведь вам, говорю, всё равно». Они не

обиделись, а все надо мной засмеялись. Это оттого,

что я сказал без всякого упрека, и просто потому,

что мне было всё равно. Они и увидели, что мне всё

равно, и им стало весело.

Когда я на улице

подумал про газ, то взглянул на небо. Небо было

ужасно темное, но явно можно было различить

разорванные облака, а между ними бездонные

чёрные пятна. Вдруг я заметил в одном из этих

пятен звездочку и стал пристально глядеть на нее.

Это потому, что эта звездочка дала мне мысль: я

положил в эту ночь убить себя. У меня это было

твердо положено еще два месяца назад, и как я ни

беден, а купил прекрасный револьвер и в тот же

день зарядил его. Но прошло уже два месяца, а он

всё лежал в ящике; но мне было до того всё равно,

что захотелось наконец улучить минуту, когда

будет не так всё равно, для чего так - не знаю. И,

таким образом, в эти два месяца я каждую ночь,

возвращаясь домой, думал, что застрелюсь. Я всё

ждал минуты. И вот теперь эта звездочка дала мне

мысль, и я положил, что это будет непременно

уже в эту ночь. А почему звездочка дала мысль - не

знаю.

И вот, когда я

смотрел на небо, меня вдруг схватила за локоть

эта девочка. Улица уже была пуста, и никого почти

не было. Вдали спал на дрожках извозчик. Девочка

была лет восьми, в платочке и в одном платьишке,

вся мокрая, но я запомнил особенно ее мокрые

разорванные башмаки и теперь помню. Они мне

особенно мелькнули в глаза. Она вдруг стала

дергать меня за локоть и звать. Она не плакала, но

как-то отрывисто выкрикивала какие-то слова,

которые не могла хорошо выговорить, потому что

вся дрожала мелкой дрожью в ознобе. Она была

отчего-то в ужасе и кричала отчаянно: «Мамочка!

Мамочка!» Я обернул было к ней лицо, но не сказал

ни слова и продолжал идти, но она бежала и дергала

меня, и в голосе ее прозвучал тот звук, который у

очень испуганных детей означает отчаяние. Я знаю

этот звук. Хоть она и не договаривала слова, но я

понял, что ее мать где-то помирает, или что-то там

с ними случилось, и она выбежала позвать кого-то,

найти что-то, чтоб помочь маме. Но я не пошел за

ней и, напротив, у меня явилась вдруг мысль

прогнать ее. Я сначала ей сказал, чтоб она

отыскала городового. Но она вдруг сложила ручки

и, всхлипывая, задыхаясь, всё бежала сбоку и не

покидала меня. Вот тогда-то я топнул на нее и

крикнул. Она прокричала лишь: «Барин, барин!..» - но

вдруг бросила меня и стремглав перебежала улицу:

там показался тоже какой-то прохожий, и она,

видно, бросилась от меня к нему.

Я поднялся в мой

пятый этаж. Я живу от хозяев, и у нас номера.

Комната у меня бедная и маленькая, а окно

чердачное, полукруглое. У меня клеенчатый диван,

стол, на котором книги, два стула и покойное

кресло, старое-престарое, но зато вольтеровское.

Я сел, зажег свечку и стал думать. Рядом, в другой

комнате, за перегородкой, продолжался содом. Он

шел у них еще с третьего дня. Там жил отставной

капитан, а у него были гости - человек шесть

стрюцких, пили водку и играли в штос старыми

картами. В прошлую ночь была драка, и я знаю, что

двое из них долго таскали друг друга за волосы.

Хозяйка хотела жаловаться, но она боится

капитана ужасно. Прочих жильцов у нас в номерах

всего одна маленькая ростом и худенькая дама, из

полковых, приезжая, с тремя маленькими и

заболевшими уже у нас в номерах детьми. И она и

дети боятся капитана до обмороку и всю ночь

трясутся и крестятся, а с самым маленьким

ребенком был от страху какой-то припадок. Этот

капитан, я наверно знаю, останавливает иной раз

прохожих на Невском и просит на бедность. На

службу его не принимают, но, странное дело (я ведь

к тому и рассказываю это), капитан во весь месяц, с

тех пор как живет у нас, не возбудил во мне

никакой досады. От знакомства я, конечно,

уклонился с самого начала, да ему и самому скучно

со мной стало с первого же разу, но сколько бы они

ни кричали за своей перегородкой и сколько бы их

там ни было, - мне всегда всё равно. Я сижу всю ночь

и, право, их не слышу, - до того о них забываю. Я

ведь каждую ночь не сплю до самого рассвета и вот

уже этак год. Я просиживаю всю ночь у стола в

креслах и ничего не делаю. Книги читаю я только

днем. Сижу и даже не думаю, а так, какие-то мысли

бродят, а я их пускаю на волю. Свечка сгорает в

ночь вся. Я сел у стола тихо, вынул револьвер и

положил перед собою. Когда я его положил, то,

помню, спросил себя: «Так ли?», и совершенно