Страница 3 из 4
что путь наш имеет цель, неизвестную и
таинственную и касающуюся одного меня. Страх
нарастал в моем сердце. Что-то немо, но с мучением
сообщалось мне от моего молчащего спутника и как
бы проницало меня. Мы неслись в темных и
неведомых пространствах. Я давно уже перестал
видеть знакомые глазу созвездия. Я знал, что есть
такие звезды в небесных пространствах, от
которых лучи доходят на землю лишь в тысячи и
миллионы лет. Может быть, мы уже пролетали эти
пространства. Я ждал чего-то в страшной,
измучившей мое сердце тоске. И вдруг какое-то
знакомое и в высшей степени зовущее чувство
сотрясло меня: я увидел вдруг наше солнце! Я знал,
что это не могло быть наше солнце, породившее нашу
землю, и что мы от нашего солнца на бесконечном
расстоянии, но я узнал почему-то, всем существом
моим, что это совершенно такое же солнце, как и
наше, повторение его и двойник его. Сладкое,
зовущее чувство зазвучало восторгом в душе моей:
родная сила света, того же, который родил меня,
отозвалась в моем сердце и воскресила его, и я
ощутил жизнь, прежнюю жизнь, в первый раз после
моей могилы.
- Но если это - солнце,
если это совершенно такое же солнце, как наше, -
вскричал я,-то где же земля?-И мой спутник указал
мне на звездочку, сверкавшую в темноте
изумрудным блеском. Мы неслись прямо к ней.
- И неужели возможны
такие повторения во вселенной, неужели таков
природный закон?.. И если это там земля, то неужели
она такая же земля, как и наша... совершенно такая
же, несчастная, бедная, но дорогая и вечно любимая
и такую же мучительную любовь рождающая к себе в
самых неблагодарных даже детях своих, как и
наша?.. - вскрикивал я, сотрясаясь от неудержимой,
восторженной любви к той родной прежней земле,
которую я покинул. Образ бедной девочки, которую
я обидел, промелькнул передо мною.
- Увидишь всё, -
ответил мой спутник, и какая-то печаль
послышалась в его слове.
Но мы быстро
приближались к планете.
Но никогда, никогда не переставал я
любить ту землю, и даже в ту ночь, расставаясь с
ней, я, может быть, любил ее мучительнее, чем
когда-либо. Есть ли мучение на этой новой земле?
На нашей земле мы истинно можем любить лишь с
мучением и только через мучение! Мы иначе не
умеем любить и не знаем иной любви. Я хочу
мучения, чтоб любить. Я хочу, я жажду в сию минуту
целовать, обливаясь слезами, лишь одну ту землю,
которую я оставил, и не хочу, не принимаю жизни ни
на какой иной!..»
Но спутник мой уже
оставил меня. Я вдруг, совсем как бы для меня
незаметно, стал на этой другой земле в ярком
свете солнечного, прелестного как рай дня. Я
стоял, кажется, на одном из тех островов, которые
составляют на нашей земле Греческий архипелаг,
или где-нибудь на прибрежье материка,
прилегающего к этому архипелагу. О, всё было
точно так же, как у нас, но, казалось, всюду сияло
каким-то праздником и великим, святым и
достигнутым наконец торжеством. Ласковое
изумрудное море тихо плескало о берега и
лобызало их с любовью, явной, видимой, почти
сознательной. Высокие, прекрасные деревья стояли
во всей роскоши своего цвета, а бесчисленные
листочки их, я убежден в том, приветствовали меня
тихим, ласковым своим шумом и как бы выговаривали
какие-то слова любви. Мурава горела яркими
ароматными цветами. Птички стадами перелетали в
воздухе и, не боясь меня, садились мне на плечи и
на руки и радостно били меня своими милыми,
трепетными крылышками. И наконец, я увидел и
узнал людей счастливой земли этой. Они пришли ко
мне сами, они окружили меня, целовали меня. Дети
солнца, дети своего солнца, - о, как они были
прекрасны! Никогда я не видывал на нашей земле
такой красоты в человеке. Разве лишь в детях
наших, в самые первые годы их возраста, можно бы
было найти отдаленный, хотя и слабый отблеск
красоты этой. Глаза этих счастливых людей
сверкали ясным блеском. Лица их сияли разумом и
каким-то восполнившимся уже до спокойствия
сознанием, но лица эти были веселы; в словах и
голосах этих людей звучала детская радость. О, я
тотчас же, при первом взгляде на их лица, понял
всё, всё!
Эти люди,
радостно смеясь, теснились ко мне и ласкали меня;
они увели меня к себе, и всякому из них хотелось
успокоить меня. О, они не расспрашивали меня ни о
чем, но как бы всё уже знали, так мне казалось, и им
хотелось согнать поскорее страдание с лица
моего.
IV
Видите ли что,
опять-таки: ну, пусть это был только сон! Но
ощущение любви этих невинных и прекрасных людей
осталось во мне навеки, и я чувствую, что их
любовь изливается на меня и теперь оттуда. Я
видел их сам, их познал и убедился, я любпл их, я
страдал за них потом. О, я тотчас же понял, даже
тогда, что во многом не пойму их вовсе; мне, как
современному русскому прогрессисту и гнусному
петербуржцу, казалось неразрешимым то, например,
что они, зная столь много, не имеют нашей науки. Но
я скоро понял, что знание их восполнялось и
питалось иными проникновениями, чем у нас на
земле, и что стремления их были тоже совсем иные.
Они не желали ничего и были спокойны, они не
стремились к познанию жизни так, как мы стремимся
сознать ее, потому что жизнь их была восполнена.
Они
указывали мне на деревья свои, и я не мог понять
той степени любви, с которою они смотрели на них:
точно они говорили с себе подобными существами. И
знаете, может быть, я не ошибусь, если скажу, что
они говорили с ними! Да, они нашли их язык, и
убежден, что те понимали их. Так смотрели они и на
всю природу - на животных, которые жили с ними
мирно, не нападали на них и любили их, побежденные
их же любовью. Они указывали мне на звезды и
говорили о них со мною о чем-то, чего я не мог
понять, но я убежден, что они как бы чем-то
соприкасались с небесными звездами, не мыслию
только, а каким-то живым путем. О, эти люди и не
добивались, чтоб я понимал их, они любили меня и
без того, но зато я знал, что и они никогда не
поймут меня, а потому почти и не говорил им о
нашей земле. Я лишь целовал при них ту землю, на
которой они жили, и без слов обожал их самих, и они
видели это и давали себя обожать, не стыдясь, что
я их обожаю, потому что много любили сами. Они не
страдали за меня, когда я, в слезах, порою целовал
их ноги, радостно зная в сердце своем, какою силой
любви они мне ответят.
Они блуждали по своим прекрасным рощам и
лесам, они пели свои прекрасные песни, они
питались легкою пищею, плодами своих деревьев,
медом лесов своих и молоком их любивших животных.
Для пищи и для одежды своей они трудились лишь
немного и слегка. У них была любовь и рождались
Дети, но никогда я не замечал в них порывов того жестокого
сладострастия, которое постигает почти всех на
нашей земле, всех и всякого, и служит
единственным источником почти всех грехов
нашего человечества. Они радовались являвшимся у
них детям как новым участникам в их блаженстве.
Между ними не было ссор и не было ревности, и они
не понимали даже, что это значит. Их дети были
детьми всех, потому что все составляли одну
семью. У них почти совсем не было болезней, хоть и
была смерть; но старики их умирали тихо, как бы
засыпая, окруженные прощавшимися с ними людьми,
благословляя их, улыбаясь им и сами
напутствуемые их светлыми улыбками. Скорби, слез
при этом я не видал, а была лишь умножившаяся как
бы до восторга любовь, но до восторга спокойного,
восполнившегося, созерцательного. Подумать
можно было, что они соприкасались еще с умершими
своими даже и после их смерти и что земное
единение между ними не прерывалось смертию. Они
почти не понимали меня, когда я спрашивал их про
вечную жизнь, но, видимо, были в ней до того
убеждены безотчетно, что это не составляло для
них вопроса.
Они ждали этого мгновения с радостию,
но не торопясь, не страдая по нем, а как бы уже
имея его в предчувствиях сердца своего, о которых
они сообщали друг другу. По вечерам, отходя ко
сну, они любили составлять согласные и стройные
хоры. В этих песнях они передавали все ощущения,
которые доставил им отходящий день, славили его и
прощались с ним. Они славили природу, землю, море,
леса. Они любили слагать песни друг о друге и
хвалили друг друга как дети; это были самые
простые песни, но они выливались из сердца и
проницали сердца. Да и не в песнях одних, а,