Страница 22 из 32
Жизнеописание настоятеля Козельской Введенской Оптиной пустыни архим. Моисея. С. 34.
==167
При нем Оптина пустынь из захудалого общежительного монастыря сделалась одним из первых русских монастырей. Она сделалась известной не только простому народу, но, что гораздо удивительнее, и образованному классу, вообще чуждающемуся монашества. И этим она обязана не какой-либо выдающейся святыне, как, например, наша Сергиева Лавра и Киевская, а исключительно своему духовному строю, высокому подъему духа монашествующих. Братство не было тогда исключительно простонародным, как в других монастырях, а состояло из всех сословий и образований: и духовные, и дворяне, и крестьяне — все принимались охотно мудрым настоятелем, по слову Спасителя, грядущаго ко Мне не изжену вон (Ин. 6, 37). Он требовал от приходящих только, одного: искреннего произволения. Это был в полном смысле слова народный монастырь. Каждый вносил от себя что-нибудь в духовную сокровищницу монастыря: люди простые — свою детскую, чистую веру, неприхотливость, смирение; люди образованные — свой просвещенный взгляд на иноческое делание, выражающийся в более тонком и глубоком понимании Св. Писания и св. отцов. Общие руководители и старцы сближали братию в одну родную семью; своим
==168
мудрым наставлением сглаживали и уничтожали недостатки и пороки отдельных иноков, примиряли ссоры, неизбежные в общежитии, а главное, старались насадить в братстве любовь друг к другу, сами первые показывая пример любовного сердечного отношения к нуждам ближнего. В общем это создало то, что можно назвать оптинским духом, который и привлекал так людей всякого рода. Не было там ни обычного в наших монастырях назойливого попрошайничества, лицемерной угодливости, быстро превращающейся в дерзость. Монахи не старались изобразить из себя светских, галантных людей, как в Лаврах или, напротив, не старались щегольнуть своим невежеством и грубостью, полагая их признаками истинного аскетизма. Среди братства благодаря просвещенным настоятелям и старцам не было той ненависти и озлобления против образованного человека, которые так печально характеризуют даже лучшие русские обители. Там нельзя было услыхать подобных выражений: «Мы в этих ученых-то не очень нуждаемся, нам работника подавай, чтобы он хлебы мог печь, или ремесло бы знал, а эти образованные ни к какому тяжелому труду не способны». Нет! Там очень хорошо понимали, что если для черных работ
==169
нужны простолюдины и чернорабочие, то для сохранения высоты духа иноческого необходимы люди просвещенные: надо лишь дать им подходящее дело и тогда они окажутся полезными деятелями монастырскими, а не трутнями, даром ядущими хлеб. Но в том-то и дело, что для приискания такого труда надо самому настоятелю быть более или менее высокой жизни или образования, а к несчастию наши настоятели выбираются лишь за хозяйственные и строительные способности, а не за высоту жизни или образование.
Мы сказали, что дух оптинский охватывал всякого приходящего в обитель, этот дух выражался в какой-то особенной мягкости, простоте и смирении братства, в особенно сердечном и любовном отношении ко всякому, как бы к родному близкому человеку. Это испытал на себе пишущий эти строки; можно это подтвердить многими свидетельствами лиц, вовсе не пристрастных в хорошую сторону к русскому иночеству. Так, например, протестантский пастор Зедергольм 1 выражался об Оптиной, как об идеальном монастыре. Многие из наших писа-
1 Карл Альбертович Зедергольм (1789-1867), отец иером. Климента, насельника оптинского скита (прим. ред.).
К оглавлению
==170
телей, каковы, например, Достоевский, Соловьев, Толстой, сердечно и с похвалой о ней отзывались, а первый даже изобразил ее в своем романе «Братья Карамазовы»; писатели славянофильского направления 40-х годов поддерживали с ней самые близкие отношения, а И. В. Киреевский даже пожелал быть погребенным в ней.
И всем этим, если можно так выразиться, духовным могуществом своим она обязана о. Моисею, который своей высокой душой понял, что не богатством, не пением и внешним благоустройством должна прославляться обитель иноческая, а высокою жизнию братства. Слова преп. Нестора, что многие обители поставлены золотом и богатством княжеским и боярским, но они не таковы, каковы устроенные слезами, молитвами и пощением братским, — вполне приложимы к Оптиной пустыни. Как сам прошедший школу аскетизма и хорошо знакомый с уставами древних иноческих обителей, о. Моисей понимал ясно, чем можно поднять дух братства. Его можно возвысить лишь старчеством, вот почему первая и главная забота его была о водворении во вверенной ему обители старчества.
Кто хорошо знаком с русским народом, а в частности с русскими монахами, тот знает, с
==171
каким великим трудом прививается у нас все новое, «всякое новшество», и поймет поэтому, каких трудов стоило настоятелю ввести в свою обитель эти древние устои иноческой жизни. Прежде всего о. Моисею пришлось претерпеть много скорбей со стороны самого братства, из которого многим старчество казалось чуть не ересью. «При вступлении о. Моисея в должность настоятеля, — говорит преосв. Ювеналий в своем жизнеописании о. Моисея, — были в числе братства люди несомненно благочестивые и подвизавшиеся о своем спасении, но, насколько нам известно, более направленные на телесное делание: пост, бдение, молитву с поклонами, псалмопение и т. п. Внутреннее же делание инока — очищение сердца от страстных помыслов молитвою и исповеданием их духовному наставнику — не входило в круг духовной деятельности тогдашних жителей Оптиной пустыни. Заключаем это из того, что некоторые из них вооружались на своего настоятеля за устройство скита с его безмолвною келейною жизнию и еще более стали вооружаться на него и вооружать других братии за то, что в этом скиту поместился на жительство о. Леонид ' со
' О нем будет подробно рассказано ниже.
==172
своими учениками и стал принимать всех прибегавших к нему за наставлениями и советами. Основанное на учении древних св. отцов ежедневное объяснение [откровение] помыслов старцу и поверка своих действий его наставлениями и советами казались невидавшим этого прежде старичкам только сплетнями и нововведениями… а иные называли это просто новою ересью» 1.
В монастыре, особенно общежительном, где все порядки и строй жизни сложились твердо и прочно до последних мелочей, где в числе братства всегда много монахов, живущих там иногда с самой ранней юности до смерти, особенно неприязненно смотрят на малейшее уклонение от заведенного устава. Самое ничтожное уклонение от него вызывает уже ропот и неудовольствие: перемена часов богослужения, прибавка или убавление церковных песнопений и т. д. тотчас вызывает протест со стороны монастырских сторожилов. Пишущий эти строки помнит, какое однажды возмущение произошло в скиту оптинском из-за распоряжения начальника служить храмовую службу Обретению св. главы
' Жизнеописание настоятеля Козельской Введенской Оптиной пустыни архим. Моисея. С. 84.
==173
Иоанна Предтечи не в главном храме, где было принято ее обыкновенно совершать, а в пределе. Хотя это приказание скитоначальника о. Анатолия было вполне основательно, так как в главном храме перекрашивались в то время полы, однако скитские иноки под предводительством двух древних схимников отправились к покойному о. Амвросию и со слезами умоляли его отменить распоряжение настоятеля. «Мы 40 лет привыкли в этот день молиться в Предтеченском храме, а теперь нам праздник будет не в праздник, если нас заставят стоять службу в Макарьевском пределе». Любвеобильный и снисходительный авва снизошел к их слезным просьбам. Настлали досок в главном храме, и там отслужили. Мы привели этот пример для пояснения, с каким трудом вводятся даже мелочные нововведения в монастырях. В русском человеке сильна привычка, особенно же привычка в деле религии; то, к чему он с детства навык, кажется ему святым и нерушимым, и всякое посягательство на его нарушение представляется в его глазах почти святотатством. Одна из причин происхождения нашего старообрядчества есть, разумеется, нарушение древних обрядов и чина, хотя бы заведомо ошибочных и ложных. Не будучи в состоянии возвы-