Страница 62 из 68
Утром все, чающие движения воды (Ин. 5, 3), т. е. все батюшкины чада, живущие в Ракитном, и все паломники, приходили на благословение, а потом расходились на разные послушания, а кто-то - просто молиться и ждать, когда батюшка их примет. А батюшка собирал духовенство, и начиналась служба. Я, конечно, очень хотел остаться с батюшкой молиться, просто смотреть на батюшку - этого уже было достаточно, ибо все менялось внутри тебя.
И вот как-то раз я одним из последних подошел под благословение, но своего горячего желания остаться не решился высказать. Батюшка меня благословил, взял за руку и, пожав ее, продолжал держать в своей руке. И у меня возникло такое чувство, что надо стоять на месте; все выходят, а я почему-то не могу выйти, я почему-то стою и стою.
Все вышли, началась служба у батюшки в келейке, а я все стою в коридорчике. Когда уже дошли до шестопсалмия, я решился пробраться и встать среди батюшек. Потом мне дали что-то почитать. И так я стал ходить к батюшке на службу: решил, что он меня благословил - и буду теперь ходить. И меня не выгоняли, даже его суровая келейница - мать Иоасафа - меня не трогала. Потом после такой службы была трапеза у батюшки.
Кстати, батюшка очень хорошо и вкусно всех угощал, а сам почти ничего не ел. Перед ним стояла тарелка, он там ложкой поболтает, съест две ложки, а потом говорит: "Чаю". Приносят ему чай, и он с какой-нибудь мармеладинкой этот чай пьет. А сам всех угощает, говорит: "Отец (имярек), что-то вы мало кушаете, пожалуйста, побольше". И чего там только не было у него.
За трапезой всегда бывали беседы, батюшка обычно спрашивал о новостях, потому что приезжали к нему с разных приходов, со всех концов России и рассказывали очень интересные вещи. Ведь тогда ни радио "Радонеж", ни церковных газет не было, а "Журнал Московской патриархии" был слишком официальным изданием, и, конечно, многого там нельзя было написать, поэтому вести о чудесах, об обретении мощей и т. п. больше передавались из уст в уста.
Несколько раз я пытался задать вопросы, касающиеся духовной жизни. Я начинаю спрашивать, а о. Серафим говорит: "Молчите, Георгий" (меня тогда Георгием звали). И я решил больше слушать то, что там говорят.
Еще помню такую удивительную вещь, свидетельствующую о батюшкиной любви. Однажды у него в келейке шла служба, а за окном ходил народ, который к батюшке не мог попасть. И вот, я смотрю: батюшка взял крест - там лежали Евангелие и крест, - оглянулся, убедился, что его никто не видит, и с такой любовью благословил народ за окном! Чувствовалось, что батюшка хочет к этим людям выйти, а немощь старческая не позволяет. Такая в этом поступке была любовь!
Распорядок жизни в Ракитном был следующий: всенощное бдение обычно начиналось в 16 часов и продолжалось примерно до 20 часов вечера; оно шло всегда по полному уставу, то есть всегда вычитывались все кафизмы, очень благоговейно читался канон, лития совершалась неспешно. На Пасху пели очень медленно, спокойно, не в московской манере, а протяжно - так пели Пасхальный канон у батюшки всю Светлую седмицу. А утром совершалась Литургия, примерно с 7 утра начинались утренние молитвы, полунощница, потом прочитывалось правило ко Причащению, потом - часы, а перед часами - общая исповедь, затем приходил отец Григорий, он был инвалид, и начинал исповедовать.
В то время, когда я ездил в Ракитное, в храме было трое священников: сам батюшка, отец Григорий (в качестве требного) и отец Леонид (сейчас игумен Серафим, служит в Белгороде). Он был самый молодой, а потому совершал проскомидию и в основном всегда служил. Батюшка даже не мог стоять перед Престолом, большую часть Литургии он сидел, вставал только на чтение Евангелия, Херувимскую и Евхаристический канон. Отец Григорий в это время исповедовал, потом приходил, как правило, и тоже совершал Литургию или просто причащался.
Если всенощной с вечера не было, то утреня начиналась в 6 - 7 часов утра, потом - часы, исповедь, Литургия. Исповедь была обязательна, и почти все присутствующие в храме причащались. Служба заканчивалась в 13 или 14 часов, не раньше, потом обязательно совершался молебен, чаще всего водосвятный и с акафистом: читался либо акафист празднику или празднуемому святому, либо акафист святителю Николаю: храм был Никольский, и батюшка Серафим очень почитал святителя Николая, Мирликийского чудотворца. После молебна с акафистом - а было уже приблизительно 15 часов - еще совершалась панихида. Панихиду обычно совершал дьякон отец Иоанн (впоследствии он принял монашество, живет в Ракитном; удивительный, смиренный человек). Освобождались все около 16 часов, не раньше, шли на трапезу. К этому времени, конечно, уже еле стоишь, ноги подкашиваются, а на душе так мирно, такая радость, все поет. На таких службах я воспитан, поэтому уже не воспринимаю службу сокращенную, которая идет полтора часа.
Когда службы не было, с восьми утра у батюшки собирались священники, совершалось правило - часов до двенадцати. Потом сразу была трапеза, на которой присутствовало духовенство и староста (она, кстати, тоже приняла монашество с именем Серафима), батюшка иногда также приглашал своих почетных гостей и духовных чад, с которыми уже давно общался. Потом он немного отдыхал и начинал принимать людей. Принимал с большими перерывами, потому что здоровье было слабое. Вечером в 18 часов у него совершалась вечерня, опять-таки для духовенства. Потом он уже никого не принимал.
Когда была служба, батюшка приходил обычно к часам. Если была утреня, он мог прийти и к началу ее, и к середине, как ему позволяла немощь.
Порой утреню служили в храме, а батюшке, когда он был особенно немощен, ее вычитывал келейник. Но к Литургии батюшка приходил всегда. Если он не приходил на Литургию, это был особый случай, это означало, что он слишком болен.
А когда он шел в храм, к нему все подходили под благословение. Идет старец и с такой любовью, с таким смирением всех благословляет, причем идет еле-еле, вследствие своей старческой немощи, его окружают любящие духовные чада... Это удивительная картина. И ничего искусственного, никакой игры в этом не было, просто его действительно любили - больше жизни любили.
В храме к нему можно было обратиться с каким-нибудь вопросом. Можно было прийти в алтарь и что-то у него спросить, я иногда этим пользовался.
Но однажды батюшка мне сказал, что на службе говорить не будет, хотя потом все-таки смягчился. Можно было что-то спросить на Литургии во время запричастного, а также на утрени - на кафизмах и на каноне; тогда можно было и исповедаться.
Совершенно удивительны были проповеди батюшки, больше я нигде такого не видел. О чем-то подобном я читал только в жизнеописаниях отца Иоанна Кронштадтского. Выходит батюшка после Евангелия, опирается на аналойчик и начинает говорить проповедь. Проповедь очень простая, обычно либо на тему евангельского чтения, либо о святом, чья память праздновалась в тот день. Но после нескольких фраз батюшка начинает чуть-чуть всхлипывать, чувствуется, что он говорит от сердца и переживает все те события, о которых говорит. Потом начинает всхлипывать народ в храме.
Я думаю: "Ну это бабушки, старушки, они пускай плачут, - а я не буду плакать, чтобы в прелесть не впасть". Батюшка всхлипывает сильнее, а затем начинает плакать: скажет предложение и плачет, просто рыдает, заливается слезами. И все в храме плачут и рыдают. Думаю: "Нет, я плакать не буду". И вдруг что-то происходит с тобой, и слезы начинают литься градом, так, что при всем желании удержаться - не можешь.
Батюшка со слезами кончает проповедь, уходит в алтарь, продолжается Литургия, хор с плачем поет, и ты стоишь и плачешь, со слезами дальше слушаешь Литургию, со слезами причащаешься, потом постепенно, потихонечку успокаиваешься.
Так было всегда, когда батюшка говорил проповедь: всегда народ плакал, и не плакать было просто невозможно.
Помню, однажды все ждали батюшку, я стоял на клиросе, и когда батюшка заходил в алтарь, он как-то удивительно на меня посмотрел - наши глаза встретились. Батюшка зашел в алтарь, и вдруг буквально через несколько секунд какое-то тепло вошло в сердце, и я начал плакать и прорыдал всю службу, несколько часов. Я понял, что это произошло со мной по молитвам батюшки. Я этого не ожидал, это не от меня зависело, и остановиться я не мог.
- А как Вы объясняете такие явления?
- Мне кажется, это оттого, что батюшка был великий молитвенник: он молился за всех своих чад, он вообще постоянно пребывал в молитве. Один из духовных писателей говорит, что постоянный плач - это признак самодвижной молитвы Иисусовой. Батюшка плакал не все время, но достаточно часто: и за трапезой, и в храме, и просто когда шел по улице. И это передавалось окружающим - это какая-то особая благодать. И с другими такое происходило по молитвенному предстательству батюшки. Например, в последнем случае, о котором я рассказал, - явно батюшка за меня помолился.