Страница 19 из 22
политических происшествиях; алчно ищу
удовлетворения моей любознательности в
науках светских, в художествах, в
приобретениях, а поучение в Законе
Господнем, познании о Боге, о религии не
делает на меня впечатления, не питает души
моей, и я сие почитаю не токмо
несущественным занятием христианина, но
как бы сторонним и побочным предметом, коим
я должен заниматься разве только в
свободное время, на досуге. Кратко сказать,
если любовь к Богу познается по исполнению
Его заповедей: "аще любите Мя, заповеди
Моя соблюдите", говорит Господь Иисус
Христос, а я заповедей Его не токмо не
соблюдаю, но даже и мало стараюсь о сем, то
по самой чистой истине следует заключить,
что я не люблю Бота... Сие утверждает и
Василий Великий, говоря: "Доказательством,
что человек не любит Бота и Христа Его, есть
то, что он не соблюдает заповедей Его" (Нрав.пр.3).
2) Я не имею любви к
ближнему. Ибо не только не могу решиться
для блата ближнего положить душу мою (по
Евангелию), но даже и не пожертвую моею
честью, благом и спокойствием для блага
ближнего. Если бы я любил его по
Евангельской заповеди, как самого себя, то
несчастье его поражало бы и меня,
благополучие его приводило бы и меня в
восхищение. А, напротив, я выслушиваю
любопытнее несчастные повести о ближнем,
не сокрушаюсь, а бываю равнодушным или, что
еще преступнее, нахожу как бы удовольствие
в оном и худые поступки брата моего не
покрываю любовию, но с осуждением их
разглашаю. Благосостояние, честь и счастье
его не восхищают меня, как собственные, а
совершенно, как все чуждое, не производят
во мне радостного чувства, но еще тонко
возбуждают во мне как бы зависть или
презрение.
3) Я не верю ничему
религиозному. Ни бессмертию, ни
Евангелию. Если бы я был твердо убежден, и
несомненно верил, что за гробом есть жизнь
вечная с возмездием за дела земные, то я
беспрестанно размышлял бы об этом; самая
мысль о бессмертии ужасала бы меня, и я
провожал бы жизнь сию как пришелец,
готовящийся вступить в свое отечество.
Напротив, я и не думаю о вечности и конец
настоящей жизни почитаю как бы пределом
моего существования. Тайная мысль
гнездится во мне: кто знает, что будет по
смерти? Если и говорю, что верю бессмертию,
то это говорю только по разуму, а сердце мое
далече отстоит от твердого убеждения в
оном, что открыто свидетельствуют поступки
мои и постоянная забота о благоустройстве
чувственной жизни. Когда бы святое
Евангелие, как слово Божие, было с верою
принято в мое сердце, я бы беспрестанно
занимался оным, изучал бы его, наслаждался
бы им и с глубоким благоговением даже
взирал бы на него. Премудрость, благость и
любовь, в нем сокрытые, приводили бы меня в
восхищение, я наслаждался бы поучением в
Законе Божием день и ночь, питался бы им,
как повседневною пищею, и сердечно влекся
бы к исполнению его правил. Ничто земное не
сильно было бы отклонить меня от оного,
напротив, если я изредка и читаю или слушаю
слово Божие, но и то или по необходимости
или по любознательности, и при чем не входя
в глубочайшее внимание, чувствую сухость,
не занимательность и, как бы обыкновенное
чтение, оставляю без всякого плода и охали)
готов заменить его чтением светским, в коем
нахожу более удовольствия, более новых
занимательных предметов.
4) Я преисполнен гордости
и чувственного себялюбия. Все поступки
мои сие подтверждают: видя в себе доброе,
желаю поставить его на вид, или
превозношусь им пред другими, или
внутренне любуюсь собой; хотя и показываю
наружное смирение, но приписываю все своим
силам и почитаю себя превосходнейшим
других или, по крайней мере, не худшим; если
замечу в себе порок, стараюсь извинить его,
покрыть личиною необходимости или
невинности, сержусь на неуважающих меня,
почитая их неумеющими ценить людей;
дарованиями тщеславлюсь: неудачи в
предприятиях почитаю для себя
оскорбительными, ропщу и радуюсь несчастью
врагов моих; если я стремлюсь к чему-либо
доброму, то имею целью или похвалу, или
своекорыстие духовное, или светское
утешение. Словом, - я непрестанно творю из
себя собственного кумира, которому
совершаю непрерывное служение, ища во всем
услаждении чувственных и пищи для
сластолюбивых своих страстей и похотений.
Из сего перечисленного я
вижу себя гордым, любодейным, неверующим,
нелюбящим Бога и ненавидящим ближнего.
Какое состояние может быть греховнее?
Состояние духов тьмы лучше моего положения:
они хотя не любят Бога, ненавидят человека,
живут и питаются гордостью, но по крайней
мере веруют, трепещут от веры. А я? Может ли
быть участь бедственнее той, которая
предстоит мне? И за что строже и
наказательнее будет определение суда, как
не за таковую невнимательность и
безрассудную жизнь, которую я сознаю в себе!"...
До тех пор, пока у нас не
будет твердой надежды на прощение, Суд
будет представляться нам сплошным ужасом.
А дар прощения незримо содержится в Божией
и человеческой любви. Но недостаточно
иметь обетование прощения, нужно еще быть
готовым получить и принять его.
Очень часто прощение
предлагается нам, но мы отказываемся от
него: для нашей гордыни прощение кажется
последним унижением, мы стараемся
уклониться от него, рядясь в ложное
смирение: "Я не могу простить себе то, что
сделал, как же я могу принять прощение. Я
высоко ценю вашу доброту, но совесть моя
слишком взыскательна, слишком чутка, я не
могу воспользоваться вашей любезностью..."
Мы и слово-то такое выбираем - "любезность",
чтобы представить предложенный нам дар как
можно более незначительным, а свой отказ
преподнести в наиболее оскорбительной для
нашего великодушного друга форме.
Разумеется, мы не можем, не смеем простить
себя ни при каких обстоятельствах! Было бы
чудовищно, если бы мы оказались способны на
это; это просто означало бы, что мы крайне
легкомысленно относимся к неблаговидному
поступку, который совершили, к ране,
которую нанесли, к боли, страданию, муке,
которую мы причинили. (Увы! Мы так и
поступаем всякий раз, когда нам неприятно
видеть того, кого мы обидели "сверх меры".
"Ну сколько можно дуться? Хватит плакать!
Ведь я же сказал, что извиняюсь, чего тебе
еще?" В переводе на обычный язык эти
слова означают: "Я уже давно простил себя,
сколько же я должен ждать, пока ты меня
простишь?") Избави Бог, чтобы мы когда-нибудь
смогли простить себя, но мы должны
научиться, никогда не допустив этого,
вместе с тем быть способными принимать и
получать щедрый дар прощения от другого
человека. Отказаться от него - все равно что
сказать: "В сущности, я не верю, что
любовь заглаживает все грехи, да и в твою
любовь не верю". Мы должны согласиться
быть прощенными актом смелой веры и
благородной надежды, смиренно принять этот
дар, как чудо, которое может сотворить
только любовь - человеческая и
Божественная, и навсегда сохранить
благодарность за этот дар, за его
возрождающую, исцеляющую и
восстанавливающую нас силу.
Не следует ожидать
прощения как следствия того, что мы
переменились к лучшему; нельзя также
делать подобную перемену условием для
прощения других; нет, только потому что мы
прощены, что мы любимы, можно начать
меняться, а не наоборот. Этого не следует
забывать, хотя, к сожалению, мы постоянно
так поступаем.
Не следует также
смешивать прощение и забвение или полагать,
что одно связано с другим. Эти понятия не
только не близки, они взаимно исключают
друг друга. Стереть память о прошлом - не
имеет ничего общего с созидательным,
творческим, плодоносным прощением. Из
прошлого необходимо искоренить только
смертоносный яд: горечь, обиду, отчуждение,
но не память.
Истинное прощение
начинается в тот момент, когда жертва
несправедливости, жестокости, клеветы
принимает обидчика таким, каков он есть,
просто потому, что он вернулся, как блудный
сын; отец ведь не задавал ему вопросов, не
предъявлял никаких требований, не поставил
никаких условий его восстановления в кругу
семьи. Божие прощение уже принадлежит нам с
того момента, когда Бог взял на Себя бремя
нашего падения и все его последствия, когда
Сын Божий стал Мужем Скорбей (Ис.52-53), а
вовсе не с момента, когда мы становимся
святыми! Бог уже даровал прощение, когда
сказал: "Я готов умереть за тебя; Я ведь
люблю тебя!" Точно так же рождается
прощение между людьми. Когда после бурной