Страница 49 из 90
[211]
[212]
метафизике его не заключалось никакого определенного общественного идеала, никаких исторических перспектив, никаких ожиданий правды на земле. Это связь чисто отрицательная, а не положительная; цезарепапизм есть человеческий соблазн, соблазн человечества, не принявшего ещё внутрь себя Христа и ищущего внешней опоры, а не особенная метафизика православия. Свенцицкий прав, когда говорит, что тут действуют «силы, противоположные Христу». Папоцезаризм и цезарепапизм[117] — два великих соблазна в христианской истории, две уступки князю мира сего, загипнотизированность блеском его царства. Православие есть неполная истина, и пополняется она ложью, пока не настанет день Божьего пополнения; в нем нет религиозной антропологии, оставалось пустое место, которое и захватывалось князем мира сего. Православные князья церкви и миряне могут сколько угодно оправдывать религиозно абсолютизм, это будет чисто человеческое мнение и человеческое оправдание, само же православие не в силах религиозно оправдать ни абсолютной власти, ни революции, ни какого бы то ни было обращения к земле с положительным общественным строительством. На Вселенских Соборах об этом и не было речи.
Католичество с его папоцезаризмом, с его материально осязаемым авторитетом — было гораздо большим историческим провалом, гораздо более страшным соблазном. В то время как восточная христианская мистика хранила подлинно Божеское, хотя и не заключала ещё в себе человеческого, католичество теряло связь с божеским, в нём было преимущественно человеческое, была ложная антропология, ложная теократическая общественность, соблазн князя мира сего, принявшего религиозное обличие. Папоцезаризм свойствен метафизике католичества, поскольку она есть ложь, неполная же истина православия не может освящать никакого зла, ни папоцезаризма, ни цезарепапизма.
Не религиозным мне показалось настроение статей Философова и Свенцицкого потому, что они слишком злоупотребляют аргументами, взятыми напрокат у революции и прогресса. Можно подумать, что революция и прогрессивность им дороже религии, человеческое как бы вытесняет Божеское. Религиозный человек не должен
[212]
[213]
нападать на православие или защищать православие по мотивам не религиозным, а «мирским», почти утилитарным. Нельзя святыню православия ставить в зависимость от того, оправдывает ли она самодержавие или революцию. Важно решить вопрос, истина ли православие и полная ли истина, а самодержавие, реакционность, прогрессивность, революция, всякая политика и все человеческое и земное имеет подчиненное значение, относительную и условную ценность, должно смириться перед святым и Божеским. В Свенцицком слишком чувствуется психология соц. — революционера или соц. — демократа, своеобразный душевный уклад русского радикального интеллигента; в тоне его чувствуется больше революционного фанатизма и демонизма в духе Бранда[118], чем христианской любви и религиозного смирения. В Философове слишком заметно желание подчинить религию общественности, оправдать религиозно революцию, переоценить религию по критериям светской культуры. Оба соблазняются революцией как фактом, оба хотят, чтобы религия послужила грандиозному историческому перелому. Но религия не может служить ни революции, ни реакции, ни прогрессу, ни деспотическому государству; и революция, и государственная власть должны смириться перед святыней религии. Да сохранит нас Бог от политиканствующей религиозности и от религиозного политиканства; страшный опыт католичества должен нас многому научить.
Мы скорее хотели бы быть неоправославными, чем неокатоликами, отдаться воле Божией, чем ложно утверждать волю человеческую.
Религиозная борьба с абсолютизмом в значительной степени устарела, является анахронизмом, так как после наполовину проигранной революции мы вступаем в период плохенькой конституционной монархии; следовало раньше думать о религиозной лжи абсолютизма. Но важнее всего то, что борьба революции и абсолютной власти, прогресса и реакции есть столкновение двух самоутверждающихся человеческих воль; обе стороны действуют во имя своё, а не Божье, хотят всего для себя, обоготворяют себя. В основе русской абсолютной государственности лежало богоотступничество, человеческое самоутверждение, и то же самоутверждение лежит в основе русской революции. Христианин (все равно «старый»
[213]
[214]
или «новый») так же мало может быть соц. — революционером или соц. — демократом, как и членом «союза русского народа» или октябристом, так как не может оправдывать террор и классовую ненависть, не может насилием вымогать общественную правду. Радикализм религиозный совсем не то, что радикализм политический, и это следовало бы помнить Свенцицкому и Философову. Политическая экзальтация слишком часто бывает одержимостью, бесноватостью и имеет мало общего с религиозным вдохновением. Как реакционные, так и революционные страсти роковым образом переходят в демонизм, в безумное волевое самоутверждение, в человеческое самомнение. Революционизм есть как бы вымогательство абсолютного блага чисто человеческим, внешним путем, и в рабской стоит он зависимости от насилий реакции. «Кадетизм», несмотря на свою духовную буржуазность, в сфере светской политики является уже меньшим злом. В «кадетизме» нет такого самомнения и самоутверждения, нет озверения корыстной воли, это более нейтральная, гуманитарная среда, многие кадеты понимают, что внутреннее воспитание важнее, существеннее, радикальнее внешних переворотов, хотя творческих идей сами не имеют.
Религиозное движение, связанное с именем Христа, не может просто стать ни на сторону реакции, ни на сторону революции, не может оправдывать ни единодержавия, ни народо — державия. Религиозное сознание может видеть истинную революцию только в воссоединении воли человеческой с волей Божьей и должно сказать своё слово, не реакционное и не революционное, своё теократическое слово. Борьбу самоутверждающихся человеческих воль религия призвана превратить в борьбу против всякого самоутверждения и самообоготворения человеческой воли. «Да будет воля Твоя», не моя, не ограниченная человеческая воля, не воля одного человека сословия, класса или всего народа, а Твоя Божественная, абсолютно праведная воля. Путь этот во Христе, начало уже открылось миру, конец же ещё не виден ясно. Уж конечно, иеромонах Илиодор, или протоиерей Восторгов такие же соблазненные князем мира сего, такие же безбожные самоутвердители, такие же больные самомнением, как и «большевики» или «максимали-
[214]
[215]
сты». Илиодор явно предает Христа «миру», небо — земле, страсти его не православно — христианские, а языческо — мирские, в нем движется хаос первобытной дикости. Какой же Илиодор православный монах! Он не монах и не православный, он слишком поглощен политикой мирского устроения, в своей одержимости, бесноватости он сходится с крайними революционерами. Все реакционные погромщики, все члены «союза русского народа» так же нуждаются в крещении, как и революционные максималисты. Социальный и политический революционизм потому уже не религиозен, что отрицает трудный и долгий внутренний подвиг победы над грехом, вольный отказ от самоутверждения, что слишком в нем много самомнения и самодовольства.
Боюсь появления новой лжетеократии, столь же человечески властолюбивой, как и католическая, нового самоутверждения человеческой воли, хотя бы и в христианском одеянии. Нужно помнить, что сущность религиозной жизни, с Христом связанной, — в вольном отказе от своеволия, от человеческой волевой корысти, от всякой воли к власти. «Да будет воля Твоя» — в этом и только в этом существо теократической общественности. С молитвы начинается всякая религиозная жизнь, молитвенность, внутренняя соединенность с Богом должна быть перенесена и в общественную жизнь, на путь истории. Для мистического акта самоотречения, вольного отказа от человеческого самоутверждения, от своей, и только своей ограниченной воли нужна огромная сила воли, безволие — это есть высшее напряжение воли, бесстрастие это — высшая страсть. Тут окончательная свобода, предельное утверждение личности (в Боге, в Котором заложена идея моей личности, а не в природном мире, бесовском хаосе), настоящее торжество прав человека. Теократия может быть только окончательным отдаванием себя в волю Божью, а я боюсь, что у Философова и Свенцицкого теократия окажется новым самоутверждением, демонизмом воли, обоготворением человеческого «мы». Слишком в них чувствуется та же человеческая воля, что и у революционеров и у государственников.