Страница 1 из 2
Душеполезные поучения
Поучение 2.
О смиренномудрии
Некто из старцев сказал: “прежде всего, нужно нам смиренномудрие, чтобы быть готовыми на каждое слово, которое слышим, сказать: прости, ибо смиренномудрием сокрушаются все стрелы врага и сопротивника.” Исследуем, какое значение имеет слово старца; почему он говорит, что прежде всего нужно нам смиренномудрие, а не сказал, что прежде нужно воздержание? Ибо Апостол говорит: подвизаяйся от всех воздержится. (1. Кор. 9, 25). Или почему не сказал Старец, что прежде всего нужен нам страх Божий? Ибо в Писании сказано: начало премудрости страх Господень (Пс. 110, 9) и опять: страхом Господними уклоняется, всяк от зла. (Притч. 15, 27). Почему не говорит он, что прежде всего нужна нам милостыня, или вера? Ибо сказано: милостынями и верами очищаются греси (Прит. 15, 27.), и Апостол говорит: без веры невозможно угодити Богу (Евр. 11, 6).Итак, если без веры невозможно угодить Богу, и милостынями и верою очищаются грехи, и если страхом Господним уклоняется всяк от зла, и начало премудрости страх Господень, и подвизающейся от всего должен воздерживаться: то как же (старец)
Вот почему говорит он: “прежде всего нужно нам смиренномудрие, чтобы быть готовыми на каждое слово, которое слышим, сказать: прости, ибо смиренномудрием сокрушаются все стрелы врага и противника.” Вот, видите, братья, как велика сила смиренномудрия; видите, какое имеет действие слово: прости. Почему же диавол называется не только врагом, но и противником. Врагом называется он потому что он человеконенавистник, ненавистник добра и клеветник; противником же называется потому, что он старается препятствовать всякому доброму делу. Хочет ли кто помолиться: он противится и препятствует ему злыми воспоминаниями, пленением ума и унынием. Хочет ли кто подать милостыню: он препятствует сребролюбием и скупостью. Хочет ли кто бодрствовать: он препятствует леностью и нерадением и так то он сопротивляется нам во всяком деле, когда хотим сделать доброе. Поэтому он и называется не только врагом, но и противником. Смиренномудрием же сокрушаются все оружия врага и противника. Ибо по истине велико смиренномудрие, и каждый из святых шествовал его путем, а трудом сокращал путь свой, как говорит Псалмопевец: виждь смирение мое и труд мой, и остави вся грехи моя (Псал. 24, 18), и: смирихся, и спасе мя Господь (Пс. 114, 6). Впрочем смирение и одно может ввести нас в царствие, как сказал старец авва Иоанн, но только медленно.
Итак, смиримся немного и мы, и спасемся. Если мы, как немощные не можем трудиться, то постараемся смириться; и верую в милость Божью, что и за то малое, совершаемое нами со смирением, будем и мы в местах Святых, много потрудившихся и работавших Богу. Пусть мы немощны и не можем трудиться: но не ужели мы не можем и смириться? Блажен, братия, кто имеет смирение; - велико смирение. Хорошо также означил один святый имеющего истинное смирение так: “смирение ни на кого не гневается, и никого не прогневляет, и считает это совершенно чуждым себе”. Велико, как мы сказали, смирение, ибо оно одно сопротивляется тщеславию и хранит от него человека. А разве не гневаются также за имения или за брашна? Как же старец говорит, что смирение ни на кого не гневается и никого не прогневляет? Смирение велико, как мы сказали, и сильно привлечь в душу благодать Божию. Благодать же Божия, пришедши, покрывает душу от двух тяжких вышеупомянутых страстей. Ибо что может быть более тяжким, как гневаться и прогневлять ближнего? как некто и сказал: “монахам вовсе несвойственно гневаться, равно и прогневлять других.” Ибо, по истине если такой (т.е. гневающийся или прогневляющий других) вскоре не покроется смирением, [в греч. Благодатью Божией]) то он, мало помалу, приходит в состояние бесовское, смущая других и смущаясь (сам). Посему-то сказал (старец), что смирение не гневается и не прогневляет.
Но что я говорю, будто смирение покрывает только от двух страстей, - оно покрывает душу и от всякой страсти и от всякого искушения.
Когда святый Антоний увидел распростертыми все сети диавола и, вздохнув, вопросил Бога: “кто же избегнет их?” то отвечал ему Бог: “смирение избегает их”, а что еще более удивительно, - присовокупил: “они даже и не прикасаются ему”. Видишь ли благодать сей добродетели? По истине нет ничего крепче смиренномудрия, ни что не побеждает его. Если со смиренным случится что-либо скорбное, он тотчас обращается к себе, тотчас осуждает себя, что он достоин (того), и не станет укорять никого, не будет на другого возлагать вину; и таким образом переносит (случившееся) без смущения, без скорби, с совершенным спокойствием, а потому и не гневается и никого не прогневляет. И так, хорошо, сказал святой, что прежде всего нужно нам смиренномудрие.
Смирения же два, также как и две гордости.
По истине, братия мои, знаю я одного, пришедшего некогда в сие жалкое состояние. Сначала, если кто из братии говорил ему что либо, он уничижал каждого и возражал; “что значит такой-то? нет никого (достойного), кроме Зосимы и подобного ему”. Потом начал и сих осуждать и говорить: “нет никого (достойного), кроме Макария”. Спустя немного, начал говорить: что такое Макарий? нет никого (достойного), кроме Василия и Григория”. Но скоро начал охуждать и сих, говоря; “что такое Василий? и что такое Григорий? нет никого (достойного), кроме Петра и Павла”. Я говорил ему: “по истине, брат, ты скоро и их станешь уничижать.” И поверьте мне, чрез несколько времени он начал говорить: “что такое Петр? и что такое Павел? Никто ничего не значит, кроме Святой Троицы”. Наконец возгордился он и против самого Бога, и таким образом лишился ума. Посему-то должны мы, братья мои, подвизаться всеми силами нашими против первой гордости, дабы, мало помалу, не впасть и во вторую, т.е. в совершенную гордыню.
Гордость же бывает мирская и монашеская: мирская гордость есть та, когда кто гордится пред братом своим, что он богаче или красивее его, или что носит лучшую, нежели тот, одежду, или что он благороднее его. И так, когда мы видим, что тщеславимся сими (преимуществами), или тем, что монастырь наш больше, или богаче (других), или что в нем много братии: то мы должны знать, что находимся еще в мирской гордости. Случается также, что тщеславятся какими-либо природными дарованиями: иной, например, тщеславится тем, что у него хорош голос и что он хорошо поет, или что он скромен, усердно работает и добросовестен в служении. Сии преимущества лучше первых, однако и это мирская гордость. Монашеская же гордость есть та, когда кто тщеславится, что он упражняется в бдении, в посте, что он благоговеен, хорошо живет и тщателен. Случается также, что иной и смиряется для славы. Все сие относится к монашеской гордости. Можно нам вовсе не гордиться: если же кто сего совсем избежать не может, то хоть бы гордился преимуществом монашеских дел, а не чем-либо мирским.
Вот, мы сказали, что такое первая гордость, и что вторая; сказали также, что такое мирская гордость, и что монашеская. Рассмотрим теперь, в чем состоит и два смирения. Первое смирение состоит в том, чтобы почитать брата своего разумнее себя и по всему превосходнее, и одним словом, как сказали святые отцы, чтобы “почитать себя ниже всех”. Второе же смирение состоит в том, чтобы приписывать Богу свои подвиги, - сие есть совершенное смирение святых. Оно естественно рождается в душе от исполнения заповедей. Ибо как деревья, когда на них бывает много плодов, то самые плоды преклоняют ветви к низу и нагибают их; ветвь же, на которой нет плодов, стремится вверх и растет прямо; есть же некоторые деревья, которые не дают плода, пока их ветви растут вверх; если же кто возьмет камень, привесит к ветви и нагнет ее к низу, тогда она дает плод: так и душа, когда смиряется, тогда приносит плод, и чем более приносит плода, тем более смиряется; так и святые, чем более приближаются к Богу, тем более видят себя грешными.
Помню, однажды мы имели разговор о смирении, и один из знатных (граждан) города Газы, слыша наши слова, что чем более кто приближается к Богу, тем более видит себя грешным, удивлялся и говорил: как это может быть? и, не понимая, хотел узнать, что значат эти слова? Я сказал ему: “именитый господин, скажи мне, за кого ты считаешь себя в своем городе”? Он отвечал: почитаю себя за великого и первого в городе”. Говорю ему: “если же ты пойдешь в Кесарию, за кого будешь считать себя там”? Он отвечал “за последнего из тамошних вельмож”. “Если же, говорю ему опять, ты отправишься в Антиохию, за кого ты будешь там себя считать?” “Там, отвечал он, буду считать себя за одного из простолюдинов”. “Если же, говорю, пойдешь в Константинополь и приблизишься к царю, там за кого ты станешь считать себя?” И он отвечал: “почти за нищего”. Тогда я сказал ему: “вот так и святые, чем более приближаются к Богу, тем более видят себя грешными. Ибо Авраам, когда увидел Господа, назвал себя землею и пеплом (Быт. 18, 27.); Исаия же сказал: окаянный и нечистый есмь аз (Ис. 6, 5); Так же и Даниил, когда был во рву со львами, Аввакуму, принесшему ему хлеб и сказавшему: приими обед, который послал тебе Бог, отвечал: и так вспомнил обо мне Бог. (Дан. 14, 36. 37). Какое смирение имело сердце его!