Два эссе о воображении

Перед нами поистине новое воплощение, и если, прочтя эти строки, читатель хотя бы на миг не ощу­тит возвышенности смерти, у него что-то не так либо с сердцем, либо с разумом. Но разве Шелли сам со­творил этот образ? Или он только сложил его в соот­ветствии с гармонией истин, уже воплощенных в от­дельных элементах? Ведь сначала он берет произве­дения других людей - в стекле, в красках, в куполе собора - и с их помощью показывает, что жизнь ко­нечна, хотя и возвышенна, и является исследованием, пусть даже прекрасным. Затем он представляет веч­ность в виде небесного купола, простирающегося над куполом из разноцветного стекла, - ведь небо всегда считалось подлинным символом вечности. Эту часть образа он обогащает, придавая небу белизну, то есть единение и блеск всех цветов. Наконец, он рисует Смерть, которая несет одновременно разрушение и откровение, шагая в вышних сферах прямо по цвет­ному пузырю жизни и раздавливая его, чтобы чело­век смог увидеть, что лежит за его пределами, и узреть истинное, одновременно бесцветное и соеди­няющее в себе все цвета.

Но хотя человеческое воображение не может не пользоваться уже приготовленными для него форма­ми, оно действует так же, как Божье воображение в том, что закладывает в форму мысль. И если для че­ловека воображение - то же самое, что творение для Бога, то, по идее, оно должно участвовать во всех сферах человеческой деятельности. Так оно и есть, причем, к гораздо большей степени, чем принято считать.

Вряд ли кто-нибудь (по крайней мере, в наше время) станет спорить с тем, что воображение цар­ствует, например, в сферах поэзии; однако не все го­товы признать, что воображение участвует в созда­нии нашего языка ничуть не меньше, чем, в написа­нии «Макбета» или «Потерянного рая». Половина нашего языка - это работа воображения.

Ибо как двоим договориться о названии той или иной мысли или чувства? Как одному показать дру­гому то, что невидимо глазу? Конечно, он всегда мо­жет показать внутреннюю работу ума с помощью своего лица - этого живого, вечно меняющегося сим­вола, который Бог повесил перед незримым духом, - но без слов лицо сможет отразить лишь сиюминутное чувство. Если мы попробуем лишь с его помощью передать что-то интеллектуальное или историческое, то будем постоянно вводить других в заблуждение, и даже выражение самого внутреннего чувства посто­янно будет толковаться неверно, особенно что каса­ется его причины и объекта; так что это немое пред­ставление становится не только бессловесным, но и бессмысленным.

Допустим, человек осознает в себе какое-то но­вое движение. Вместе с ним приходит одиночество, ибо человеку хочется поделиться мыслями с другом, но он не может этого сделать; он заперт в бессловес­ности. Так

Не сомкнет нависших век;

Изведется человек;

Девять девятью седьмиц

Будет чахнуть, бледнолиц[4].

Но первое мгновение его замешательства может стать и моментом его освобождения. Страдальчески оглядываясь вокруг, он неожиданно видит матери­альную форму своего нематериального состояния. Перед ним стоит его мысль! Бог помыслил ее до него и поместил в мир ее образ, готовый к использованию. Говоря более прозаическим языком, человек, огляды­ваясь вокруг себя, почти сразу же начинает видеть формы, движения природы, какие-то соотношения между ее формами или между этими формами и со­бой, которые напоминают ему то, что происходит у него внутри. Он берет это в качестве символа, как одежду или тело для своей незримой мысли, показы­вает его другу, и друг понимает его.

Каждое слово, употребленное так в новом значе­нии, отныне, в этом новом своем качестве, рождается от духа, а не от плоти, от воображения, а не от разу­ма, подчиняясь отныне новым законам роста и изменения.

«Самое твое внимание, разве оно не значит принимание?» Представь себе этот умственный акт, который все сознавали, но ко­торого еще никто не назвал, — когда этот новый «по­эт» впервые почувствовал, что он вынужден и дове­ден до того, чтобы назвать его! Его рискованная ори­гинальность и новая пламенная метафора была при­знана удобоприемлемой, понятной и остается нашим названием для этого акта до сего дня»[5].

Итак, все слова, принадлежащие внутреннему миру разума, рождены воображением и изначально являются поэтическими. Однако чем лучше любое из них служит нуждам человечества, тем быстрее оно теряет свой поэтический характер через частоту упо­требления. В нем перестают видеть символ, и оно становится просто знаком. Таким образом, тысячи слов, изначально поэтических и обязанных своим существованием воображению, утрачивают жизнен­ную силу и застывают в мумии прозы. Поэзия пред­шествует прозе не только в литературе; поэзия явля­ется источником всего языка внутреннего мира, будь то язык страсти или метафизики, язык психологии или человеческих стремлений. Поэзия - это не воз­вышение прозы; наоборот, проза появляется, когда тысячи крылатых слов «сминаются в простую глину»[6], и лишь изредка, подобно прелестным осколкам ушедших веков, какой-нибудь любитель речи выка­пывает одно из них и подносит к свету, чтобы пока­зать, как играют цветами его многоразличные слои и грани.

Ибо мир - простите за столь приземленный об­раз - это человек, вывернутый наизнанку. Все дви­жения его разума находят свои символы в Природе. Или, если воспользоваться другой, более философ­ской, но не менее поэтической фигурой, мир - это чувственный анализ человека и посему представляет собой неиссякаемый гардероб для облачения челове­ческой мысли. Возьмите любое слово, выражающее чувство, душевное волнение, - возьмите хотя бы са­мо слово «волнение», - и вы увидите, что его перво­начальное значение принадлежит внешнему миру. В колыхании волн, в непокое «волнистой долины» ле­сов[7] воображение увидело картину хорошо известно­го состояния человеческой души; отсюда и появилось слово«волнение»[8].

Но хотя воображению человека присуща боже­ственная функция облекать мысли в форму, кроме этого на него наложена чисто человеческая, но ни­чуть не менее важная обязанность - обязанность, проистекающая из непосредственных отношений че­ловека с Отцом и состоящая в том, чтобы следовать за Его мыслью и искать то самое Божье воображение, по чьему образу и подобию оно сотворено. Для этого человек должен наблюдать за знамениями, проявле­ниями Божьего воображения. Он должен размышлять над тем, что древнееврейские поэты называли «дела­ми рук Его».

«Но наблюдать за всем этим - дело разума, а не воображения!» Давайте на время оставим в стороне то поэтическое толкование дел Природы, которое практически целиком связано с воображением и не имеет почти ничего общего с разумом.

Мы ограничимся рассмотрени­ем тех Божьих дел, которые обычно считаются пре­рогативой науки.

«Неужели, - спросим мы, - человеческий разум способен вступить с Божьим воображением в более тесный контакт, нежели человеческое воображение?» Дела Высшего можно познать лишь посредством по­иска со стороны Низшего по степени, но сходного по качеству. Не думайте, что я отказываю разуму в уча­стии в этих высоких делах. Человек неразделим в проявлениях своей жизни. Разум, «сказывается в каждой отдельной части»[9]. Без разума не было бы и воображения, как бы нам ни казалось, что разум вполне может существовать и без воображения. Я хотел бы настоять на том, что в исследовании Божьих произведений Разум должен, подобно строителю, трудиться под руководством архитектора- Воображения. И этим тоже я надеюсь показать, насколько большую роль, чем принято думать, вооб­ражение играет во всех человеческих деяниях, и ка­кое важное участие оно принимает во всех делах, что творятся под солнцем.

«Но что общего у воображения с наукой? Ведь, по крайней мере, этой сферой жизни управляют чет­кие и неизменные законы!»

«Верно, - ответим мы. - Но много ли мы знаем об этих законах? Какая часть науки относится к сфе­ре доказанного, установленного - или, иными слова­ми, покоренного разумом? Сейчас мы не будем оспа­ривать ваше утверждение о том, что установленное следует оберегать от всяческих вторжений со сторо­ны воображения; но мы оставляем за воображением все неоткрытое и неисследованное. «А, ну тогда лад­но! Там оно не принесет особого вреда. Так что пусть себе буйствует; можете дать ему полную волю». «Нет, - ответим мы. - Мы вовсе не призываем к все­дозволенности, когда утверждаем, что воображение обязано идти за мыслью Бога и исследовать дела Его рук. Его роль заключается в том, чтобы понять Бога, прежде чем пытаться выражать человека. Разве есть здесь место фантастическим причудам и буйству? Лишь грубое, невоспитанное воображение будет за­бавляться там, где ему положено поклоняться и тру­диться».